Неточные совпадения
Наука
эта была для меня тяжелою и неприятною повинностью, которую для чего-то необходимо было отбыть, но которая сама по себе не представляла для меня решительно никакого интереса; что мне было
до того, в каком веке написано «Слово Даниила Заточника», чей сын был Оттон Великий и как будет страдательный залог от «persuadeo tibi» [Уверяю тебя (лат.).
Эти науки давали знание настолько для меня новое и настолько важное, что совершенно завладели мною: все вокруг меня и во мне самом, на что я раньше смотрел глазами дикаря, теперь становилось ясным и понятным: и меня удивляло, как я мог дожить
до двадцати лет, ничем
этим не интересуясь и ничего не зная.
Брюшные органы, скомканные и придавленные беременною маткою, типически-болезненные родовые потуги, весь
этот ужасный, кровавый путь, который ребенок проходит при родах,
это невероятное несоответствие размеров — все здесь было чудовищно ненормально, вплоть
до тех рубцов на животе, по которым узнается хоть раз рожавшая женщина…
Но
этим теряешь приспособляемость; птица безнаказанно спит под дождем, мокрая
до последнего перышка, мы бы при таких условиях получили смертельную простуду.
Какой из
этого возможен выход, я решительно не знаю; я знаю только, что медицина необходима, и иначе учиться нельзя, но я знаю также, что если бы нужда заставила мою жену или сестру очутиться в положении той больной у сифилидолога, то я сказал бы, что мне нет дела
до медицинской школы и что нельзя так топтать личность человека только потому, что он беден.
Выслушав больную, он стал тщательно и подробно расспрашивать ее о состоянии ее здоровья
до настоящей болезни, о начале заболевания, о всех отправлениях больной в течение болезни; и уж от одного
этого умелого расспроса картина получилась совершенно другая, чем у меня: перед нами развернулся не ряд бессвязных симптомов, а совокупная жизнь больного организма во всех его отличиях от здорового.
Отношение мое к медицине резко изменилось. Приступая к ее изучению, я ждал от нее всего; увидев, что всего медицина делать не может, я заключил, что она не может делать ничего; теперь я видел, как много все-таки может она, и
это «многое» преисполняло меня доверием и уважением к науке, которую я так еще недавно презирал
до глубины души.
Ведь необходимо каждого больного, на что бы он ни жаловался, исследовать с головы
до ног —
это нам не уставали твердить все наши профессора.
Однажды, месяца через два после начала моей практики, я получил приглашение приехать к жене одного суконного фабриканта;
это был первый случай, когда меня позвали в богатый дом:
до того времени практика моя ограничивалась ремесленниками, мелкими торговцами, офицерскими вдовами и т. п.
Если
до него случайно дойдут
эти строки, то пусть он лишний раз примет от меня горячую благодарность за участие, которое он проявлял ко мне в то тяжелое для меня время.
В начальной стадии воспаления желез очень хорошо действуют втирания серой ртутной мази; примененные вовремя,
эти втирания нередко обрывают воспаление, не доводя его
до нагноения.
Больше всего в
этом виноват способ обучения, который и
до настоящего времени практикуется в наших школах.
Этот совет Мажанди очень легко исполним; тем не менее и
до настоящего времени он нигде не применяется.
Мне думается, что только самое строгое и систематическое проведение в жизнь правила, рекомендованного Мажанди, могло бы хоть
до известной степени спасти больных от необходимости платить своей кровью и жизнью за образование искусных хирургов. Но все-таки
это лишь
до известной степени. Когда можно признать хирурга «достаточно» опытным? Где для
этого граница?
До известной степени возможность таких неожиданностей уменьшается тем, что средства предварительно испытываются на животных;
это громадная поддержка; но организмы животных и человека все-таки слишком различны, и безошибочно заключать от первых ко вторым нельзя.
Заметим, что уже более двадцати пяти лет назад Неггерат доказал, к каким тяжелым и серьезным последствиям, особенно у женщин, ведет та «невинная» гоноррея, о которой невежды и
до сих пор еще говорят с улыбкой; в науке на
этот счет разногласий давно уже нет.
Итак, прививка была произведена двадцати трем лицам, семнадцать из них получили сифилис, — и все
это оказалось возможным совершить «без нарушения законов гуманности»! Вот поистине удивительное «стечение обстоятельств»! Ниже мы увидим, что подобные «стечения обстоятельств» нередки в сифилидологии. Кто был автор приведенных опытов, так и осталось неизвестным; он счел за лучшее навсегда скрыть от света свое позорное имя, и в науке он
до сих пор известен под названием «Пфальцского Анонима».
Комиссия, назначенная Парижской медицинской академией, исследовала д-ра Линдемаиа, и вот как описывает она его состояние устами своего докладчика Бэгена: «Обе руки (от плеч
до ладоней) покрыты язвами; многие язвы слились: вокруг них острое и болезненное воспаление; нагноение очень обильно; дно большинства язв сероватого цвета; в общности все
эти повреждения, говоря языком хирургии, имеют очень дурной вид.
В прошлом веке, чтобы «помочь» прорезыванию зубов, детям делали по десяти и двадцати раз разрезы десен, делали
это даже десятидневным детям; еще в 1842 году Ундервуд советовал при
этом разрезать десны на протяжении целых челюстей, и притом резать поглубже,
до самых зубов, «повреждения которых нечего опасаться».
Общество живет слишком неверными представлениями о медицине, и
это главная причина его несправедливого отношения к врачам; оно должно узнать силы и средства врачебной науки и не винить врачей в том, в чем виновато несовершенство науки. Тогда и требовательность к врачам понизилась бы
до разумного уровня.
Больной, по крайней мере
до известной степени, всегда сознает
эту ложь, негодует на врача и готов проклинать медицину.
Все
эти спасенные, но слабые
до самых своих недр мешаются и скрещиваются со здоровыми и таким образом вызывают быстрое общее ухудшение расы.
Насколько ей
это удастся и
до каких пределов, — мы не можем предугадывать. Но задач перед
этою истинною антропотехникою стоит очень много, — задач широких и трудных, может быть, неразрешимых, но тем не менее настоятельно требующих разрешения.
Ради
этих же «благородных высших органов» ставится идеалом человеческой организации вообще сведение
до нуля всего растительного аппарата человеческого тела.
Но ведь
это еще нужно доказать! Нужно доказать, что указанные жертвы мозгу действительно должны были приноситься и, главное, должны приноситься и впредь. Если
до сих пор мозг развивался, поедая тело, то
это еще не значит, что иначе он и не может развиваться.
И все-таки в городе я живу жизнью чистого интеллигента, работая только мозгом. Первое время я пытаюсь против
этого бороться, — упражняюсь гирями, делаю гимнастику, совершаю пешие прогулки; но терпения хватает очень ненадолго,
до того все
это бессмысленно и скучно… И если в будущем физический труд будет находить себе применение только в спорте, лаун-теннисе, гимнастике и т. п., то перед скукою такого «труда» окажутся бессильными все увещания медицины и все понимание самих людей.
А между тем, носи у женщины сама стыдливость другой характер, — и не было бы
этой дикой ломки и вызванной ею опустошенности. В Петербурге я был однажды приглашен к заболевшей курсистке. Все симптомы говорили за брюшной тиф; селезенку еще можно было прощупать сквозь рубашку, но, чтоб увидеть розеолы, необходимо было обнажить живот. Я на мгновение замялся, — мне
до сих пор тяжело и неловко предъявлять такие требования.
— Не стану я принимать его глупых лекарств! — воскликнула она и, выхватив рецепт, разорвала его в клочки. Я не протестовал; у меня в душе было то же чувство, и всякая вера пропала в лечение, назначенное
этим равнодушным, самодовольным человеком, которому так мало дела
до чужого горя.
Если бы люди всех профессий — адвокаты, чиновники, фабриканты, помещики, торговцы — делали для несостоятельных людей столько же, сколько в пределах своей профессии делают врачи, то самый вопрос о бедных
до некоторой степени потерял бы свою остроту. Но суть в том, что врачи должны быть бескорыстными, а остальные… остальные могут довольствоваться тем, чтоб требовать
этого бескорыстия от врачей.
Он нашел, что «в годы от 25
до 35 лет самоубийства врачей составляют почти 10 % обычной смертности, т. е. в
эти годы из десяти умерших врачей один умирает от самоубийства».
Цифра
эта до того ужасна, что кажется невероятною.
В утреннем тумане передо мной тянулся громадный город; высокие здания, мрачные и тихие, теснились друг к другу, и каждое из них как будто глубоко ушло в свою отдельную, угрюмую думу. Вот оно,
это грозное чудовище! Оно требует от меня всех моих сил, всего здоровья, жизни, — и в то же время страшно,
до чего ему нет дела
до меня!.. И я должен ему покоряться, — ему, которое берет у меня все и взамен не дает ничего!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на
эту уборку все состояние свое
до последней копейки, так что уж не на что было есть.
Чичикову тоже не было надобности
до школ, но Платонов подхватил
этот предмет:
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за
это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все
это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти
до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
И что по существующим положениям
этого государства, в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж,
до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом не обременить присутственные места множеством мелочных и бесполезных справок и не увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного механизма…