Неточные совпадения
Но для матери вскрытие ее ребенка часто составляет не меньшее горе, чем сама его смерть; даже интеллигентные лица большею частью крайне неохотно соглашаются на вскрытие близкого человека, для невежественного же бедняка оно кажется чем-то прямо ужасным; я не раз видел, как фабричная, зарабатывающая по сорок копеек
в день, совала ассистенту трехрублевку, пытаясь взяткою спасти
своего умершего ребенка от «поругания».
В своих диагнозах и предсказаниях насчет дальнейшего течения болезни я то и
дело ошибался так, что боялся показаться пациентам на глаза.
Поскольку
в этом отношении
дело касалось разного рода назначений, то все шло легко и просто: я делал назначения, и, если они оказывались неразумными, старший товарищ указывал мне на это, и я исправлял
свои ошибки.
По предложению
своего патрона Бокгарт привил чистую культуру гонококка одному больному, страдавшему прогрессивным параличом и находившемуся
в последней стадии болезни; у него уже несколько месяцев назад исчезла чувствительность, пролежни увеличивались с каждым
днем, и
в скором времени можно было ждать смертельного исхода.
Комиссия, назначенная Парижской медицинской академией, исследовала д-ра Линдемаиа, и вот как описывает она его состояние устами
своего докладчика Бэгена: «Обе руки (от плеч до ладоней) покрыты язвами; многие язвы слились: вокруг них острое и болезненное воспаление; нагноение очень обильно;
дно большинства язв сероватого цвета;
в общности все эти повреждения, говоря языком хирургии, имеют очень дурной вид.
Я был однажды приглашен к одной старой девушке лет под пятьдесят, владетельнице небольшого дома на Петербургской стороне; она жила
в трех маленьких, низких комнатах, уставленных киотами с лампадками, вместе со
своей подругой детства, такою же желтою и худою, как она. Больная, на вид очень нервная и истеричная, жаловалась на сердцебиение и боли
в груди;
днем, часов около пяти, у нее являлось сильное стеснение дыхания и как будто затрудненное глотание.
Но перед таким
своим бессилием постепенно пришлось смириться: полная неизбежность всегда несет
в себе нечто примиряющее с собою. Все-таки наука дает нам много силы, и с этой силою можно сделать многое. Но с чем невозможно было примириться, что все больше подтачивало во мне удовлетворение
своею деятельностью, — это то, что имеющаяся
в нашем распоряжении сила на
деле оказывалась совершенно призрачною.
Ко мне приходит прачка с экземою рук, ломовой извозчик с грыжею, прядильщик с чахоткою; я назначаю им мази, пелоты и порошки — и неверным голосом, сам стыдясь комедии, которую разыгрываю, говорю им, что главное условие для выздоровления — это то, чтобы прачка не мочила себе рук, ломовой извозчик не поднимал тяжестей, а прядильщик избегал пыльных помещений. Они
в ответ вздыхают, благодарят за мази и порошки и объясняют, что
дела своего бросить не могут, потому что им нужно есть.
Все яснее и неопровержимее для меня становилось одно: медицина не может делать ничего иного, как только указывать на те условия, при которых единственно возможно здоровье и излечение людей; но врач, — если он врач, а не чиновник врачебного
дела, — должен прежде всего бороться за устранение тех условий, которые делают его деятельность бессмысленною и бесплодною; он должен быть общественным деятелем
в самом широком смысле слова, он должен не только указывать, он должен бороться и искать путей, как провести
свои указания
в жизнь.
Бедуин
в пустыне подкрепляет
свои силы
в течение
дня двумя глотками воды и двумя горстями жареной муки с молоком.
Все
дело лишь
в одном: принимая выгоды культуры, нельзя разрывать самой тесной связи с природой; развивая
в своем организме новые положительные свойства, даваемые нам условиями культурного существования, необходимо
в то же время сохранить наши старые положительные свойства; они добыты слишком тяжелою ценою, а утерять их слишком легко.
С тщательностью судебного следователя он приводит
в качестве обвинительных документов все назначения и рецепты врачей и тем самым, помимо
своей воли, наглядно удостоверяет для всякого, понимающего
дело, совершенную правильность всех назначений.
Я ответил, что покамест наверное ничего еще нельзя сказать, что кризис будет
дней через пять-шесть. Для меня началось ужасное время. Мать и дочь не могли допустить и мысли, чтоб их мальчик умер; для его спасения они были готовы на все. Мне приходилось посещать больного раза по три
в день; это было совершенно бесполезно, но они
своею настойчивостью умели заставить меня.
И она хватала мои руки, чтобы целовать их. Екатерина Александровна, улыбаясь
своими славными сумрачными глазами, горячо пожимала мне руку обеими руками. А я — я смотрел
в глаза обеих женщин, сиявшие такою восторженною признательностью, и мне казалось, что я еще вижу
в них исчезающий отблеск той ненависти, с которою глаза эти смотрели на меня три
дня назад.
Сганарель
в мольеровском «Le médecin malgré lui» [«Лекарь поневоле» (франц.) — Ред.] говорит: «Я нахожу, что ремесло врача — самое выгодное из всех: делаешь ли ты
свое дело хорошо или худо, тебе всегда одинаково платят.
Поведение коммерсанта поразило меня и заставило сильно задуматься; оно было безобразно и бессмысленно, а между тем
в основе его лежал именно тот возвышенный взгляд на врача, который целиком
разделял и я. По мнению коммерсанта, врач должен стыдиться — чего? Что ему нужно есть и одеваться и что он требует вознаграждения за
свой труд! Врач может весь
свой труд отдавать обществу даром, но кто же сами-то эти бескорыстные и самоотверженные люди, которые считают себя вправе требовать этого от врача?
Это ведет к конкуренции между врачами,
в которой худшие из них не брезгуют никакими средствами, чтоб отбить пациента у соперника: приглашенные к больному, такие врачи первым
делом раскритикуют все назначения
своего предшественника и заявят, что «так недолго было и уморить больного»; последние страницы всех газет кишат рекламами таких врачей, и их фамилии стали известны каждому не менее фамилии вездесущего Генриха Блокка; более ловкие искусно пускают
в публику через газетных хроникеров и интервьюеров известия о совершаемых ими блестящих операциях и излечениях и т. п.
С другой стороны, немало врачей, убедившись
в трудности и необеспеченности
своей профессии, поступают
в чиновники или берутся за какое-либо другое
дело; по-видимому, число их все растет.
Я даже лишен семейных радостей, лишен возможности спокойно приласкать
своего ребенка, потому что
в это время мелькает мысль: а что, если со
своей лаской я перенесу на него ту оспу или скарлатину, с которой сегодня имел
дело у больного?
В утреннем тумане передо мной тянулся громадный город; высокие здания, мрачные и тихие, теснились друг к другу, и каждое из них как будто глубоко ушло
в свою отдельную, угрюмую думу. Вот оно, это грозное чудовище! Оно требует от меня всех моих сил, всего здоровья, жизни, — и
в то же время страшно, до чего ему нет
дела до меня!.. И я должен ему покоряться, — ему, которое берет у меня все и взамен не дает ничего!
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с
своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, //
В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты //
В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но
дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших
дней, // Хранил он
в памяти
своей.
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней
в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали //
В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень
своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый
день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он //
Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии
своей.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, //
В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца
дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет
в рассеянье
свою.