Неточные совпадения
«Если нет бога, — говорит Кириллов, — то вся
воля — моя. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что своевольничал с краю,
как школьник. Неужели никто, кончив бога, не осмелился заявить своеволие в самом полном пункте? Это так,
как бедный получил наследство и испугался, и не смеет подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть».
Какое-то глубокое, неслучайное бессилие разъедает у Достоевского всех людей, дерзающих проявить самостоятельное свое хотение.
Как в отчиме Неточки Незвановой, в них все время происходит «отчаянная, лихорадочная борьба судорожно-напряженной
воли и внутреннего бессилия».
«Царство ей небесное и, — довольно, матушка, пора на покой! Царство рассудка и света теперь! И… и
воли, и силы… И посмотрим теперь! Померяемся теперь! — прибавил он заносчиво,
как бы обращаясь к какой-то темной силе и вызывая ее».
«Он вошел к себе,
как приговоренный к смерти. Ни о чем он не мог рассуждать, но всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него ни свободы рассудка, ни
воли, и что все вдруг решено окончательно».
Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее
воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке.
Анна сама ужасается на себя, борется, душит бушующие в ней силы. Но
как будто высшая
воля подхватила ее и несет, —
воля того, кто позднее заговорит об «отмщении».
Встает Достоевский, упивающийся муками и позором. Встает безвольный Дионис. Пропадает
воля к борьбе с ужасами и тьмою жизни, тьма эта неудержимо тянет к себе,
как огонь тянет ночную бабочку.
Помимо
воли художника, в милом ему Левине проступает отталкивающий кулак-мещанин, поэзия его жизни с Кити,
как сальными пятнами, загаживается мещанством.
Несмотря на страх и сострадание, несмотря на жестокость мировой
Воли, мы все же — счастливо-живущие, но не
как индивидуумы, а
как единое Живое, с желаниями которого мы слились.
Пусть мрачна жизнь, пусть дремуча,
как первобытный лес, все-таки в ней всегда есть просветы и прорывы, в которые может устремиться не мирящаяся с судьбою человеческая
воля.
Чтоб такою безнадежностью обставить устремления
воли,
как это делала трагедия, она должна была откапывать в мифологии,
как указывает Аристотель, определенные семейства, отмеченные совершенно неправдоподобною обреченностью.
Какая при таком жизнеотношении возможна активность? Правильно говорит Шопенгауэр о трагедии: «Столь могущественные дотоле мотивы теряют свою силу, и, вместо них, полнейшее познание существа мира, действуя,
как квиетив
воли, приводит резиньяцию, отказ не только от жизни, но и от всего хотения самой жизни».
Ницше ясно сознавал то великое значение,
какое имеет для жизни это чудесное неведение жизненных ужасов. «Мало того, что ты понимаешь, в
каком неведении живут человек и животное, — говорит он, — ты должен иметь еще и
волю к неведению и научиться ей. Необходимо понимать, что вне такого неведения была бы невозможна сама жизнь, что оно есть условие, при котором все живущее только и может сохраняться и преуспевать: нас должен покрывать большой, прочный колокол неведения».
Но ведь выход есть к освобождению, выход верный и торжествующий. Этот «Сам», могучий хозяин нашего «я», — он слеп,
как крот. А наше «я» — зряче. Пускай оно осуждено отображать всегда только то, что чувствует «Сам», но зато оно, это «я», благодаря своей зрячести, способно, в свою очередь, направить своего повелителя по намеченному пути, заставить его влиять на себя не по его, а по своей
воле.
Но не будем все это подвергать критике. Не будем также спорить с Ницше, когда инстинкт жизни,
волю к жизни он вдруг начинает подменять в своих построениях
волею к «могуществу». Это завело бы нас слишком далеко. Простимся с Ницше. И,
как драгоценную жемчужину-талисман, возьмем с собою его мысль о существе жизненной истины...
А если до сих пор эти законы исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза, с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется,
как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
Неточные совпадения
Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что, даже когда ложишься спать, все думаешь: «Господи боже ты мой,
как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и было довольно?..» Наградит ли оно или нет — конечно, в его
воле; по крайней мере, я буду спокоен в сердце.
Влас наземь опускается. // «Что так?» — спросили странники. // — Да отдохну пока! // Теперь не скоро князюшка // Сойдет с коня любимого! // С тех пор,
как слух прошел, // Что
воля нам готовится, // У князя речь одна: // Что мужику у барина // До светопреставления // Зажату быть в горсти!..
Взвесь силу гордую, // Взвесь
волю твердую: //
Каким идти?
Не знай про
волю новую, // Умри,
как жил, помещиком, // Под песни наши рабские, // Под музыку холопскую — // Да только поскорей!
Намаялись! уж подлинно // Отпраздновали
волю мы, //
Как праздник: так ругалися, // Что поп Иван обиделся // За звоны колокольные // Гудевшие в тот день.