Неточные совпадения
Ульянинский даже крестил сестру мою Юлю; при серьезном взгляде родителей на религию это
были не пустяки. Когда сын выздоровел, Ульянинский прислал папе в подарок очень ценный чайный сервиз. Папа отослал его обратно с
письмом, что считает совершенно недопустимым брать плату за лечение детей своего товарища, а присланный подарок — та же замаскированная плата.
На рождество я послал Маше по почте
письмо. На именины свои, 11 ноября, я, между прочим, получил в подарок «папетри» — большой красивый конверт, в котором
была разноцветная почтовая бумага с накрашенными цветочками и такие же конверты, тоже с цветочками, чистые визитные карточки с узорными краями. На серо-мраморной бумаге с голубыми незабудками я написал...
Все
письмо мне очень понравилось своею дразнящею загадочностью, больше же всего нравилась подпись: «Примите и пр.». Что такое «пр.», я не знал, но, конечно, это
было что-нибудь значительное и совершенно взрослое: такую подпись я часто встречал в газетах, под «
письмами в редакцию», когда отыскивал интересовавшие меня «несчастные происшествия».
Письмо было незапечатанное. Я пришел домой, рассказал о предложении, прочел
письмо...
О немецком так
было сказано, потому что мальчик особенно плох
был в немецком.
Письмо это всех нас очень смутило. Долго мы обсуждали, можно ли идти с таким
письмом. Папа находил, что совершенно невозможно: фамилия — Поль, — может
быть, немцы; заговорят со мной по-немецки, и получится конфуз.
О моих впечатлениях от Петербурга, от профессоров и первых лекций я подробно написал домой. В ответном
письме папа просил меня сообщать ему содержание лекций, которые я
буду слушать, и писал...
Это
было уже в начале 1901 года. Весною этого года я
был выслан из Петербурга. Поселился в Туле. Изредка получал
письма от Александры Ивановны. Писала она о своей жизни очень сдержанно. Раз, после долгих извинений, попросила у меня взаймы полтораста рублей на покупку вязальной машины, — что
будет выплачивать долг частями. А еще через год я получил от нее такое
письмо...
Неистовая ненависть к самодержавию, возмущение его угнетением и злодействами делались моим господствующим настроением. Должно
быть, незаметно для меня самого, и в
письмах моих домой стало довольно явственно прорываться это мое настроение.
Напряжение росло. Взять и разойтись
было смешно, да и совершенно невозможно психологически. Не в самом же деле сошлись мы сюда, чтобы во Христе помолиться об упокоении души раба божьего Николая. У меня в душе мучительно двоилось. Вправду разойтись по домам, как пай-мальчикам, раз начальство не позволяет? Зачем же мы тогда сюда шли? А с другой стороны, — тяжким камнем лежало на душе папино
письмо и делало Меня тайно чужим моим товарищам.
Осенью 1889 года я послал в «Неделю» рассказ под заглавием «Порыв». Очень скоро от редактора П. А. Гайдебурова получил
письмо, что рассказ принят и пойдет в ближайшей «Книжке недели». «Рассказ очень хорошо написан, — писал редактор, — но ему вредит неясность основного мотива», Читал и перечитывал
письмо без конца.
Была большая радость: первый мой значительного размера рассказ пойдет в ежемесячном журнале.
Накануне отъезда в Дерпт получил январскую «Книжку недели» и два первых номера самой «Недели».
Письма никакого не
было. Приехал в Петербург, пошел в редакцию на Ивановскую улицу, позвонил.
Переписка наша становилась все оживленнее,
письма уже отправлялись без ожидания ответа на посланное
письмо,
было волнение и грусть, если
письмо приходило не в ожидаемый день.
Повторяю, отражения всех этих взглядов в легальной литературе совершенно еще не существовало, когда Михайловский начал свою полемику против них. Положение получилось оригинальное. Михайловский писал статьи против марксистов, марксисты засыпали его негодующе-возражающими
письмами, Михайловский возражал на эти
письма. Читатель
был в положении человека, присутствующего при диалоге, где слышны речи только одного из участников.
Я послал Михайловскому «Записки врача» при
письме, где писал, что охотно поместил бы свои «Записки» в «Русском богатстве», если бы можно
было сделать как-нибудь так, чтобы появление мое в этом журнале не знаменовало моего как бы отхода от марксизма.
Но что должен
был испытать бедный Якубович, восторженно любивший Михайловского, когда получил мое
письмо и убедился, как он подвел его! С каким лицом должен он
был явиться к нему! Рассказывали, что от огорчения Якубович тяжело заболел нервно.
В то время наше писательское товарищество («Книгоиздательство писателей в Москве») решило издавать беллетристические сборники, редактором избрало меня, и приведенное
письмо Короленко — ответ на мою просьбу принять участие в наших товарищеских сборниках. Лозунги наши
были: ничего антижизненного, антиобщественного, антиреволюционного; стремление к простоте и ясности языка; никаких вывертов и кривляний.
В начале июня того же 1904 года я
был мобилизован, уехал в Тамбов и оттуда должен
был ехать со своею частью в Манчжурию. В июле —
письмо от Леонида Николаевича.
Из последующих
писем, может
быть, небезынтересны два следующие. Первое — из Германии, в ноябре 1906 г.
Работал Андреев по ночам. Работал он не систематически каждый день, в определенные часы, не по правилу Золя: «Nulla dies sine linea — ни одного дня без строки». Неделями и месяцами он ничего не писал, обдумывал вещь, вынашивал, нервничал, падал духом, опять оживал. Наконец садился писать — и тогда писал с поразительною быстротою. «Красный смех», например, как видно из вышеприведенного
письма,
был написан в девять дней. По окончании вещи наступал период полного изнеможения.
Радость, гордость и ужас охватили меня, когда я прочел это
письмо. Нетрудно
было понять, что тут в деликатной форме приглашали меня самого: при огромном круге знакомств Толстых странно им
было обращаться за рекомендациями ко мне, совершенно незнакомому им человеку; очевидно, я, как автор «Записок врача», казался им почему-то наиболее подходящим для ухода за больным отцом, Если же даже все это
было и не так, то все-таки после этого
письма я имел полное право предложить свои услуги.
Через месяц я получил от Чехова
письмо, и там между прочим он сообщает: «Кое-что поделываю. Рассказ „Невесту“ искромсал и переделал в корректуре». Из этого заключаю, что, может
быть, Чехов в этом направлении что-то исправил и нашел более подходящим для своей Нади, чтобы она ушла не в революцию, а просто в учебу.
Должно
быть, голова!» «Одесские новости» напечатали полученное редакцией анонимное
письмо врача, который писал: «Каждый порядочный врач относится с презрением к дегенерату Вересаеву.
И вообще
было немало выступлений врачей в защиту «Записок», Молодые врачи помещали в общих газетах
письма, где рассказывали, с какою слабою практическою подготовкою выпускает молодых врачей школа.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим
письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных
письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят //
Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит //
Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть //
Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.