Неточные совпадения
В первый же день знакомства
он важно объяснил нам, что Плещеевы — очень старинный дворянский род, что есть такие дворянские фамилии — Арсеньевы, Бибиковы, Воейковы, Столыпины, Плещеевы, — которые гораздо выше графов и даже некоторых князей.
Ну, тут мы
его срезали. Мы
ему объяснили, что мы и сами выше графов, что мы записаны в шестую часть родословной книги. На это
он ничего не мог сказать.
Не видать мне больше картошки.
Ну, да не беда! Хорошо!.. Папа читал строго, веско, с проникновенностью, — вот так
он всегда и сам говорил нам такое. И сливался папа с посадником, и я не мог себе представить, чтоб посадник выглядел иначе, чем папа. Над душою вставало что-то большое, требовательное и трудное, но подчиняться
ему казалось радостным.
— Руки держите вдоль корпуса, вот так! Стойте прямо, глядите в глаза господину министру! Когда
он вам скажет: «Здравствуйте!», то хором, все сразу, отвечайте: «Здравствуйте, ваше высокопревосходительство!»
Ну, вот, я вам, как будто господин министр, говорю: «Здравствуйте дети!»
—
Ну, а многоглаголание-то, многоглаголание? Неужели бог скорее нас услышит, если мы
ему пятьдесят раз скажем: «Господи помилуй! Оспо помил! Оспо помил! Ос-помилос! Помело-с! Помело-с!» Или ектеньи, — чуть не по десять раз в одной службе одно и то же!
—
Ну и что ж! А
ему до того какое дело!
Последние два стиха, когда
они уже были написаны, — я сообразил, — не мои, а баснописца Хемницера:
он себе сочинил такую эпитафию.
Ну что ж! Это ничего.
Он так прожил жизнь, — и я хочу так прожить. Почему же я не имею права этого пожелать? Но утром (было воскресенье) я перечитал стихи, и конец не понравился: как это молиться о том, чтоб остаться голым! И сейчас же опять в душе заволновалось вдохновение, я зачеркнул последний стих и написал такое окончание...
— Угу!
Ну, вот и хорошо. Мальчишка мой лодырь, будьте с
ним построже… Позвать Александра Александровича!
Или, может быть, стихи пропали на почте, не дошли до редакции? Башкиров сказал, что
ему говорил библиотекарь, — возможно, стихи запоздали и появятся в ноябрьской книжке.
Ну, что ж поделаешь! Очевидно, причина в этом. Будем ждать ноябрьской книжки!
В курительной Винников мне рассказал, в чем дело. Катя шепталась с Зиной Коренковой, а Винников говорит: «Я знаю, что вы говорите Зине». — «Нет, не знаете.
Ну, что?» — «Что тут есть один гимназист, и за
него вы отдадите всех нас, грешных».
—
Ну, подумайте! Ведь первые крестовые походы происходили в эпоху самого расцвета папского могущества, а альбигойские войны свидетельствуют уже об упадке
его.
—
Ну, скажи, пожалуйста, объясни мне: чего вы рассчитывали достигнуть этой глупой вашей маршировкой по улицам Петербурга? Вас — несколько сот безоружных мальчишек. А в Петербурге десятки дивизий отборнейших войск. Что ж, вы думали справиться с
ними? Да на вас
их и высылать бы не стали. Довольно было бы полсотни казаков с нагайками. И для этой глупости разбить всю свою судьбу, отказаться от возможности образования и поступить писцом куда-нибудь в контору нотариуса! Ты мне объясни: чего вы думали достигнуть?
—
Ну, а если бы десятилетний мальчик вздумал для блага человечества взорвать динамитный склад в центре города, — сказал ли бы ты
ему: „Действуй так, как тебе приказывает совесть“, или объяснил бы
ему, что
он еще слишком молод, чтоб отыскивать пути к благу человечества, что раньше нужно
ему поучиться арифметике и орфографии.
— Только-то?
Ну, слава-те, господи! А я уж думал нивесть что… —
Он улыбнулся. — Будем теперь всегда переходить улицу там, где захочется тебе.
—
Ну, тогда черт с
ними, с денежками этими. Жертвую
их на нелегальную типографию. Пойдем в трактиришко, выпьем на честные деньги, расходы пополам…
Ну,
он, конечно, с этим окончанием не стал спешить и уже тридцать пять лет, к негодованию и бешенству прямых наследников, все получал свои двести рублей.
— Nun, also!.. — нараспев говорит,
он низким, замогильным голосом. — Wie geht's? [
Ну, так!.. Как дела? (
нем.)]
—
Ну, за этот я вам вышлю. По дерптскому адресу
его послать?
— Холера от кого — от бога идет?
Ну, и уповай на бога, молись, кайся во грехах. А для
них что бог, что помойная яма — все одно.
— Я чувствую, что бледнею, — рассказывал Андреев. — Однако сдержался. Спрашиваю: «Вы куда едете, товарищи?»
Они угрюмо смотрят в сторону: «Мы вам не товарищи». Меня взорвало. «Послушайте! Знакомы вы хоть сколько-нибудь с современной русской литературой?» — «
Ну, знакомы». — «Слыхали про Леонида Андреева?» — «Конечно». — «Это я». — «Мы вам не верим». Тогда я достал свой паспорт и показал
им. Полная перемена, овации, и пароход отошел с кликами: «Да здравствует Леонид Андреев!»
— Умирая, она мне сказала: «Ты должен остаться жить, ты…»
Ну, не скажу, как она выразилась, словом, — «ты — большой писатель, ты должен довершить, что задумал». Ведь она все мои планы, все замыслы знала близко… И потом — мне сама она этого не могла сказать, она поручила своей матери передать мне это после смерти: «Скажи
ему, чтоб
он женился». И прибавила: «только так, как я,
его никто не будет любить».
Г. рассказывал про свою беседу в Туле с одним подгородным мужиком из соседней с Ясною Поляною деревни. «Видывали вы Толстого?» «Как же, сколько раз». «
Ну, что
он, каков?» «Ничего. Сурьезный такой старик. Встренешься с
ним на дороге, поговорит с тобою, а потом руку этак вытянет ладошкой вперед: „Отойди от меня, я — граф!“»
—
Ну, да, это
он с внуками шел.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. //
Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет
он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к
ним; ты
их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к
ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к
ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас //
Они с охотой примут нас.