Неточные совпадения
Тем удивительнее и тем трогательнее
была ее любовь к мужу, — католику и поляку; больше того, — во время женитьбы отец даже
был неверующим материалистом, «нигилистом». Замужество
матери возмутило многих ее родных. И произошло оно как раз в 1863 году, во время восстания Польши. Двоюродный брат мамы, с которым она
была очень дружна, Павел Иванович Левицкий, богатый ефремовский помещик, тогда ярый славянофил (впоследствии известный сельский хозяин), совершенно даже прервал с мамой всякое знакомство.
Мать ему отвечает, что внешние дары — не в нашей власти, но что всякий может, если хочет, делать окружающим добро, и тогда все
будут его любить.
Все они
были очень милые, — и ребятишки, и бородатые их отцы, и рано постаревшие
матери, но, конечно, все они стояли где-то там, далеко внизу, и
была к ним нежно-задумчивая, приятная душе жалость.
У него
была тетка по
матери, Ольга Богдановна Курбатова, богатая тульская помещица, он
был ее любимый племянник.
Гаврила Иванович безумно любил Зиночку, и она так же любила его.
Мать же жила как-то в стороне. Кабинет Зиночки (у нее
был свой кабинет) примыкал к кабинету Гаврилы Ивановича, Зиночка постоянно сидела у отца, спорила с ним, обменивалась впечатлениями, они вместе читали. А Анна Тимофеевна неизменно сидела в гостиной, болтала с великосветскими гостями и раскладывала пасьянс.
Однажды, когда он зазвал меня к себе в субботу на коньячок, я, разгорячившись и подвыпивши, сказал пламенную речь об угнетенном положении женщины, о мерзавцах, которые унижаются до того, что, пользуясь своей силой, бьют женщину,
мать их детей! Александра Ивановна укорительно поглядывала на Александра Евдокимовича, а он
был в полном восторге и утверждал, что сам всегда
был этих самых мнений и что обязательно нужно, чтобы
было «равноправенство» женщин.
Не плачь над ними, мученица-мать!..
Есть времена,
есть целые века,
В которые нет ничего желанней,
Прекраснее — тернового венка…
Из Одинцова поехал в Каменку. Там хозяйничал мамин брат, дядя Саша, а в отдельном флигеле жила бывшая владелица имения, „баба-Настя“ — сестра бабушки, моя крестная
мать, добрая и простая старушка с умными глазами. Тут-то уж, конечно, можно и нужно
было расцеловаться с нею по-хорошему. Но я обжегся на молоке, губы еще
были в пузырях. И я поздоровался с нею — за руку! Пожал руку. Видел ее огорченные и удивленные глаза и понял, что опять сделал глупость.
Навсегда запомнилась его жена,
мать «пудельков»: ужасно безобразная, набеленная, нарумяненная, с подкрашенными губами, с поведенными глазами; тогда это еще совершенно не
было в обычае; при появлении ее казалось, что из двери вплывает в комнату страшная, грубо размалеванная маска.
Теперь «пудельки» стали красавцами-студентами, в изящнейших, длиннейших студенческих сюртуках на белой подкладке; по-прежнему предупредительно-вежливые, почтительно улыбающиеся; а
мать сделалась еще безобразнее и накрашеннее, омерзительно
было глядеть.
— Когда я
был маленький,
мать всегда мне твердила: «Глупый Бернгард, глупый Бернгард!» И все-таки — вот я стал профессором!
Это
была смертельная послеродовая болезнь Александры Михайловны. Через несколько дней она умерла. Леонид Николаевич горько винил в ее смерти берлинских врачей. Врачей в таких случаях всегда винят, но, судя по его рассказу, отношение врачей действительно
было возмутительное. Новорожденного мальчика Данилу взяла к себе в Москву
мать Александры Михайловны, а Леонид Николаевич со старшим мальчиком Димкою и своего
матерью Настасьей Николаевной поселился на Капри, где в то время жил Горький.
— Умирая, она мне сказала: «Ты должен остаться жить, ты…» Ну, не скажу, как она выразилась, словом, — «ты — большой писатель, ты должен довершить, что задумал». Ведь она все мои планы, все замыслы знала близко… И потом — мне сама она этого не могла сказать, она поручила своей
матери передать мне это после смерти: «Скажи ему, чтоб он женился». И прибавила: «только так, как я, его никто не
будет любить».
Спал Леонид долго. Часа в три дня проснулся;
мать принесла ему
поесть, он
выпил стакан муската и опять заснул. Вечером встал, — желтый, кислый, голос сиплый. Сердцебиение, принял строфантин. Угрюмо сидит за стаканом крепчайшего чая, собирается принять на ночь веронал. Настасья Николаевна, измученная бессонной ночью, сказала робко...
В браке с Карениным Анна
была только
матерью, а не женою.
Анна ушла только в любовь, стала любовницею, как раньше
была только
матерью.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и
мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток,
матерей, // И дружба тяжкая мужей!
По сердцу я нашла бы друга, //
Была бы верная супруга // И добродетельная
мать.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила
мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».
Уже начинал
было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «
Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.