Неточные совпадения
Помню,
как я проснулся в темноте,
вышел в столовую. Уже отобедали, дети с немкою Минной Ивановной ушли гулять, в столовой сидела одна мама. Горела лампа, в окнах было темно. Я с затуманенной головой удивленно смотрел в окно и не мог понять,
как же в этакой черноте может кто-нибудь гулять.
Распрощались. Они ушли. Я жадно стал расспрашивать Юлю про Машу. Юля рассказала: перед тем
как уходить. Маша пришла с Юлею под окно моей комнаты (оно
выходило в сад) и молилась на окно и дала клятву, что никогда, во всю свою жизнь, не забудет меня и всегда будет меня любить. А когда мы все уже стояли в передней, Маша выбежала с Юлею на улицу, и Маша поцеловала наш дом. Юля отметила это место карандашиком.
Я
вышел от папы с облегченным сердцем! и с чувством победителя. И только одно было горько:
как долго еще ждать — целых пять лет!
Это серьезнейшим образом. Долго потом все с любовным смехом вспоминали,
как бабушка
выходила к сыновьям и извинялась, что не умерла.
— Э! Все в божьей воле! Я вот сама никогда ни с кем не знакомилась, собиралась в монастырь, — а вот
вышла же за папочку. Господь захочет, — все будет так,
как надо.
Бывало я так: Конопацкие
выйдут из церкви раньше меня; я их обгоняю уже на улице, кланяюсь с тем же деловым, озабоченным видом и спешу вперед,
как будто мне кого-то необходимо нагнать и совсем не до них.
Мне кажется, что пение у нас
выходит очень хороши Да и всем певцам, видно, это кажется. Мы поем про Лизу,
как она пошла гулять в лес,
как нашла черного жука. Песня — чистейшая похабщина. Но так звонки слова, так лиха и выразительна мелодия, так подхватчив припев, что мне совсем не стыдно участвовать в этом хоре. Запевает Герасим. Я сижу, обнявшись с ним. Он быстрым, рубящим говорком...
И все-таки, когда вдруг это нечаянно почти сказано было мне словами, —
как будто сверкающий счастьем гром ударил над моею головою. Было так.
Вышел я из курительной в залу, вижу: стройный и высокий реалист Винников стоит перед Катею на коленях и просит у нее прощения, а она, взволнованная, смущенная...
Меня самого удивляло и смущало:
как это? Разве когда-нибудь любят трех сразу? Пробовал любить одну какую-нибудь из трех. Ничего не
выходило: и обе другие так же были милы, и, когда я видел любую из них, душа расширялась,
как будто крылья развертывала, и все вокруг заполнилось солнечным светом.
— Получил по публикации приглашение. Прихожу. Богатейшая квартира.
Выходит дама. Заниматься с мальчишкою двенадцати лет, — не преуспевает. Переговорили. Каждый день заниматься по два часа. «
Какие ваши условия?» Я говорю: «Пятьдесят рублей». Барыня подняла брови. «А мне говорили, что студенты дешево берут».
Ничего в жизни не легло у меня на душу таким загрязняющим пятном,
как этот проклятый день. Даже не пятном: какая-то глубокая трещина прошла через душу
как будто на всю жизнь. Я слушал оживленные рассказы товарищей о демонстрации, о переговорах с Грессером и препирательствах с ним, о том,
как их переписывали… Им хорошо. Исключат из университета,
вышлют. Что ждет их дома? Упреки родителей, брань, крики, выговоры?
Как это не страшно! Или — слезы, горе, отчаяние? И на это можно бы идти.
Позже я узнал, что метальщики уже с 26 февраля ежедневно к 11 часам утра
выходили со снарядами на Невский, подкарауливая царя. Встретил я Генералова в одни из этих напряженных дней, — когда он, очевидно, возвращался с Невского после бесплодного ожидания проезда царя, и так обычно,
как все, шёл обедать в кухмистерскую, чтобы завтра снова идти на свою предсмертную прогулку по Невскому.
Одно только: почувствовал я крепко, что в медицине нельзя заниматься науками наскоком, кое-как,
как занимался я на историко-филологическом факультете в Петербурге, что все силы и все время нужно отдать науке, чтобы не
выйти шарлатаном.
Нужно было только стараться, чтобы
выйти по крайней мере поменьше шарлатаном, взять
как можно больше из того, что предлагалось, — и поэтому работать, работать.
Книжка вызвала ряд критических статей в журналах и газетах. Я с большим любопытством ждал,
как отзовется на книжку Михайловский? Центральное место в книжке занимала повесть «Без дороги», которою он был очень доволен. Но, ввиду позднейшего отношения ко мне Михайловского, трудно было ждать, чтобы он отнесся к книжке благосклонно.
Как же
выйдет он из затруднения?
Вот
как он
вышел, В двух первых книжках «Русского богатства» за 1899 год он поместил длинную статью, посвященную разбору моей книжки. Михайловский разбирал мои рассказы в хронологическом порядке. Вообще говоря, замечал он, смешна, когда молодые авторы считают нужным помечать каждый рассказ годом его написания. Но в данном случае приходится пожалеть, что этого нет. А жалеть приходилось потому, что это важно было… для определения быстрого моего падения с каждым следующим рассказом.
И в негодовании
вышел из комнаты. Они все очень переконфузились. Просили меня остаться и Бунину жалованья не назначили. Редактором Бунин пробыл всего, кажется, месяца два-три, и потом его сменил Телешов. Телешов покорно вел бунинскую линию. Однажды перед выходом очередного сборника Телешов вдруг поднял в правлении вопрос, в
каком порядке печатать на обложке имена участников сборника. Я сказал...
А иногда же, все позабывши, перо чертило само собой, без ведома хозяина, маленькую головку с тонкими, острыми чертами, с приподнятой легкой прядью волос, упадавшей из-под гребня длинными тонкими кудрями, молодыми обнаженными руками, как бы летевшую, — и в изумленье видел хозяин,
как выходил портрет той, с которой портрета не мог бы написать никакой живописец.
Не ветры веют буйные, // Не мать-земля колышется — // Шумит, поет, ругается, // Качается, валяется, // Дерется и целуется // У праздника народ! // Крестьянам показалося, //
Как вышли на пригорочек, // Что все село шатается, // Что даже церковь старую // С высокой колокольнею // Шатнуло раз-другой! — // Тут трезвому, что голому, // Неловко… Наши странники // Прошлись еще по площади // И к вечеру покинули // Бурливое село…
Неточные совпадения
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, //
Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр
выходит полусонный // С метлой в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
Морозна ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна на широкий двор // В открытом платьице
выходит, // На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий; дева // К нему на цыпочках летит, // И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: //
Как ваше имя? Смотрит он // И отвечает: Агафон.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля того, что слишком много
выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
Сказавши это, старик
вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он
вышел из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка обрадовались,
как бог знает чему, освобожденью барина.
— Нет, Павел Иванович!
как вы себе хотите, это
выходит избу только выхолаживать: на порог, да и назад! нет, вы проведите время с нами! Вот мы вас женим: не правда ли, Иван Григорьевич, женим его?