Неточные совпадения
Сначала служил ординатором
в больнице Приказа общественного призрения, но с тех
пор, как я себя помню, жил частной врачебной практикой.
Меня «оставили» на час
в гимназии. За что? До сих
пор не могу понять. А транспарант послали с Генею папе. Голодный, одинокий и потрясенный, я просидел час
в пыльном классе и ревел все время, не переставая, изошел слезами.
Карточки Машиной мне не пришлось получить. Но у меня были ее волосы: через Юлю мы обменялись с нею волосами. И до сих
пор не могу определить, что
в этой моей любви было начитанного и что подлинного. Но знаю, когда я
в честь Маши прыгал с беседки,
в душе был сверкающий восторг, смеявшийся над опасностью; и когда я открывал аптечную коробочку с картинкой и смотрел на хранившуюся
в ней прядь каштановых волос, — мир становился для меня значительнее и поэтичнее.
Я долго взволнованно ходил по улицам, под ветром и снегом. До сих
пор мне странно вспомнить, как остро пронзало мне
в детстве душу всякое переживание обиды, горя, страха или радости, — какая-то быстрая, судорожная дрожь охватывала всю душу и трепала ее, как
в жесточайшей лихорадке. С горящими глазами я шагал через гребни наметенных сугробов, кусал захолодавшие красные пальцы и думал...
В чем же дело? До сих
пор не могу понять, как это случилось, — но всю первую часть книги я принял за… предисловие. А это я уже и тогда знал, что предисловия авторы пишут для собственного удовольствия, и читатель вовсе их не обязан читать. И начал я, значит, прямо со второй части…
Пришел очередной номер журнала «Русская речь», — папа выписывал этот журнал. На первых страницах,
в траурных черных рамках, было напечатано длинное стихотворение А. А. Навроцкого, редактора журнала, на смерть Александра II. Оно произвело на меня очень сильное впечатление, и мне стыдно стало, что я так легко относился к тому, что случилось. Я много и часто перечитывал это стихотворение, многие отрывки до сих
пор помню наизусть. Начиналось так...
Только что кончились переходные экзамены из пятого класса
в шестой. Было то блаженство свободы, отсутствия нависшей угрозы, заслуженного права на отдых, какое бывает только после экзаменов. Да еще
в первый раз я получил награду первой степени. До тех
пор я переходил из класса
в класс с наградой второй степени, — похвальным листом. Теперь я должен был получить какую-нибудь хорошую книгу
в красивом переплете.
Тридцать —
в месяц!.. У меня до сих
пор деньги бывали только подарочные на именины (по рублю, по два) да еще — что сэкономишь с трех копеек, что нам выдавались каждый день на завтрак. И вдруг — тридцать
в месяц! За деньги я уроков никогда еще не давал, боялся, — сумею ли, — но преодолел свою робость и сказал, что согласен. Горбатов написал мне рекомендательное письмо я сказал, чтобы я с ним пошел к генералу сегодня же,
в субботу, вечером.
Все напевы, все слова конца всенощной я помню до сих
пор, они и теперь полны для меня очарованием прелестной девушки-подростка с червонно-золотою косою. И когда я теперь хочу воскресить
в памяти то блаженное время, я иду ко всенощной. Каждая песня вызывает свое особое настроение.
Пришли домой.
Пора было ехать. Марья Матвеевна предложила мне остаться ночевать и отпустить извозчика: завтра она едет
в город и подвезет меня. Девочки
в восторге стали меня упрашивать. Катя захлопала
в ладоши...
Он стал со мною здороваться. Подходил
в буфете, радушно глядя, садился рядом, спрашивал стакан чаю. Я чувствовал, что чем-то ему нравлюсь. Звали его Печерников, Леонид Александрович, был он из ташкентской гимназии.
В моей петербургской студенческой жизни,
в моем развитии и
в отношении моем к жизни он сыграл очень большую роль, — не знаю до сих
пор, полезную или вредную. Во всяком случае, много наивного и сантиментального, многое из «маменькиного сынка» и «пай-мальчика» слетело с меня под его влиянием.
Долго
в эту ночь я не приходил домой. Зашел куда-то далеко по набережной Невы, за Горный институт. По Неве бежали
в темноте белогривые волны, с моря
порывами дул влажный ветер и выл
в воздухе. Рыданья подступали к горлу. И
в голове пелось из «Фауста...
В ней До сих
пор удержались такие важные формы коллективного хозяйствования, как общинное землевладение, артель.
Пора было подумать о кандидатской диссертации и решить, к какому профессору обратиться за темой. Меня больше всего привлекал на нашем историческом отделении профессор
В. Г. Васильевский, читавший среднюю историю. У него я и собирался писать диссертацию. Но я уже рассказывал: после позорнейшего ответа на его экзамене мне стыдно было даже попасться ему на глаза, не то, чтобы работать у него.
Осенью 1889 года я послал
в «Неделю» рассказ под заглавием «
Порыв». Очень скоро от редактора П. А. Гайдебурова получил письмо, что рассказ принят и пойдет
в ближайшей «Книжке недели». «Рассказ очень хорошо написан, — писал редактор, — но ему вредит неясность основного мотива», Читал и перечитывал письмо без конца. Была большая радость: первый мой значительного размера рассказ пойдет
в ежемесячном журнале.
Жадно схватился за нее, развернул: «
Порыв», рассказ
В. Викентьева.
У меня составилось свое особое мнение о деле, мне захотелось его высказать. До той
поры мне ни разу еще не приходилось выступать публично. Попросил председателя записать меня. Очень волновался
в ожидании выступления. Больше всего боялся: вдруг забуду, что хотел сказать!
В ту
пору в полном разгаре была полемика Михайловского с развивавшимся
в России марксизмом.
В «Иуде» он пишет палестинские пейзажи,
в «Царе» (своеобразно-красивой вещи, почему-то, кажется, до сих
пор не напечатанной) он описывает ассирийскую пустыню,
в «Красном смехе» — японскую войну.
— Не из-за ва-ас, конечно. Вы меня мало интересуете. А из-за вашего батюшки, доктора Викентия Игнатьевича. Когда мы жили
в Туле, он вылечил моего сына, и мы все так его полюбили! Сын мой и до сих
пор постоянно о нем вспоминает.
Когда-то
в молодости он был участником процесса 193, но с тех
пор давно угомонился, служил полицейским врачом Хамовнической части и был членом партии даже не кадетов, а октябристов.
В этих кипящих спорах
в фойе театра дружески, без вражды сошлись представители самых различных общественных и литературных группировок Мне лично это очень понравилось, потому что до тех
пор мы сходились с модернистами, религиозниками и всякими мирнообновленцами только на боевых публичных диспутах, где, конечно, было не до того, чтобы вслушиваться и вдумываться
в высказывание противников.
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который
в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям, так что отлетит от него ручка и спинка: пусть, мол, его знает, что такое гнев.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а
порой // Блистал послушною слезой!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня
пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, //
Пора тепла, цветов, работ, //
Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна!
пора любви! // Какое томное волненье //
В моей душе,
в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем //
В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?