Неточные совпадения
Я свой ранец оставил на скамейке, разбежался и изо всей силы ударил
обоими кулаками Шенрока
в ранец (
в ранец!
Марчевский выпрямился, с красным лицом и алыми, униженными глазами, кинулся на меня и
обоими кулаками ударил
в живот.
и переписал
в нее
оба стихотворения.
Однако вся гордость своею ученостью и умственностью моментально выскакивала у меня из души, как только я вспоминал о Мерцалове. Он был мой одноклассник, сын крупного тульского чиновника.
В младших двух классах я был первым учеником первого отделения, а он второго.
В третьем классе
оба отделения слились. Стал первым учеником я, — но только потому, что с этого времени Мерцалов стал выказывать глубочайшее презрение к гимназической науке и хорошим отметкам.
Она взволнованно и радостно пошла со мною
в кабинет к папе. Я прочел стихи папе.
Оба были
в восторге. Папа умиленно сказал...
Скоро выпили
оба кувшина, малый опять побежал с пустыми кувшинами
в Хмелевую, а мы пошли ужинать
в сторожку.
В голове шумело, как на мельнице, но я все-таки соображал, что пьянство начинается серьезное.
А
оба все-таки пристально вглядывались
в темноту и думали: впереди еще две поляны, между ними густой осинник и орешник, а при выезде из леса, на опушке, — большие дубовые кусты, из них тигру очень удобно прыгать на проезжающих…
Привязанность Гаврилы Ивановича к дочери и ее к нему была трогательна и страшна. Жутко было представить, что случится с одним, если другой умрет. И случилось вот что: кажется, это было
в начале девяностых годов, — Гаврила Иванович заболел крупозным воспалением легких и умер. Зиночка сейчас же пошла к себе
в комнату и отравилась хлоралгидратом.
В «Новом времени» появилось объявление об их смерти
в одной траурной рамке, и хоронили их
обоих вместе.
Как я с ним познакомился, не помню. Должно быть встретил случайно у товарища моего Нарыжного-Приходько, — они
оба в одно время кончили новгород-северской гимназии, Шлепянов, Моисей Соломонович. Худощавый, с черненькой бородкой. Студент-естественник.
Написал
в неделю
оба рассказа, упаковал и отправил
в редакцию.
Спрашивал высокий студент с черной бородкой, бледный и очень взволнованный. Фамилия Порфиров. Я с ним встречался
в библиотеке студенческого Научно-литературного общества, где мы
оба работали библиотекарями.
Сел писать новый, только что задуманный рассказец — „Загадка“. Писал его с медленною радостью, наслаждаясь, как уверенно-спокойно работала голова. Послал во „Всемирную иллюстрацию“. Напечатали
в ближайшем номере. И гонорар прислали за
оба рассказа. Вот уж как! Деньги платят. Значит, совсем уже, можно сказать, писатель.
Приехав, я разлетелся на террасу, где
оба они сидели рядом на мягком диванчике
в тени дикого винограда, и, по-родственному, крепко стал целовать
в губы.
Еще
в пору моего увлечения Конопацкими
оба они, маленькими гимназистиками, бывали у Конопацких; воспитанные, предупредительно-вежливые, с матово-черными мелкокудрявыми волосами.
В первой половине девяностых годов, воротившись из разных мест сибирской ссылки,
оба они стояли
в центре интеллигентной жизни Нижнего Новгорода; потом, по переезде
в Петербург,
оба были близкими сотрудниками «Русского богатства».
Общее было
в то время,
обоих сильно и глубоко мучившее, — «чувство зависимости», — зависимости «души» человека от сил, стоящих выше его, — среды, наследственности, физиологии, возраста; ощущение непрочности всего, к чему приходишь «разумом», мыслью.
Писательница А. А. Вербицкая
в письмах ко мне
в Тулу подробно описала
оба диспута.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Неточные совпадения
И так они старели
оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Почтенный замок был построен, // Как замки строиться должны: // Отменно прочен и спокоен // Во вкусе умной старины. // Везде высокие покои, //
В гостиной штофные
обои, // Царей портреты на стенах, // И печи
в пестрых изразцах. // Всё это ныне обветшало, // Не знаю, право, почему; // Да, впрочем, другу моему //
В том нужды было очень мало, // Затем, что он равно зевал // Средь модных и старинных зал.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и
оба почти
в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
— Вот он вас проведет
в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что
оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил
в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.)
в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их
в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и
в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Тот же час, отнесши
в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и
оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.