Неточные совпадения
Дни счастливы миновались,
Дни прелестнейшей мечты,
В кои
чувства услаждались,
Как меня любила ты.
Как ты радостно ходила
В том, что я тебя любил!
«Дорогой, — мне говорила, —
Ты по смерть мне
будешь мил.
Прежде мир весь изменятся,
Чем любовница твоя,
Прежде солнца свет затмится,
Чем тебя забуду я...
Пел я романс так часто и с таким!
чувством, что мама сказала: если она еще раз услышит от меня эту песню, то перестанет пускать к Плещеевым.
Я вышел от папы с облегченным сердцем! и с
чувством победителя. И только одно
было горько: как долго еще ждать — целых пять лет!
Я
был самый молодой и самый маленький в классе, И всегдашнее воспоминание мое о классной жизни —
чувство неогражденности от обид, зависимости от настроения духа любого сильного дурака.
Еще сильнее и глубже, чем с Машей Плещеевой, я познал то
чувство, для обозначения которого
было не совсем удовлетворявшее меня слово «тоска».
Заключалось это
чувство в следующем: без Конопацких могло
быть приятно, хорошо, весело, но всегда часть жизни, — и самая сладостная, поэтическая часть, —
была там, двумя кварталами ниже нашего дома, на углу Старо-Дворянской и Площадной.
В достоинстве прежних моих стихотворений я не совсем
был уверен. Но здесь никаких колебаний уж не могло бить: стихи, без всякого сомнения,
были очень сильны, проникнуты пламенным гражданским
чувством и вообще — безупречны. Хотя бы рифмы, например: «луч» — к нему рифма не «из туч», а — «Могуч».
Соображения мои
были такие: теперь им совестно, что у них такие плохие стихи, они внимательно
будут читать присылаемые стихи, чтоб найти хорошие, — значит, и мои стихи прочтут и, конечно, напечатают. Помню, я испытывал даже
чувство некоторого снисхождения к «Делу» и сознание, что оказываю им одолжение.
Я развращен
был в душе, с вожделением смотрел на красивых женщин, которых встречал на улицах, с замиранием сердца думал, — какое бы это
было невообразимое наслаждение обнимать их, жадно и бесстыдно ласкать. Но весь этот мутный душевный поток несся мимо образов трех любимых девушек, и ни одна брызг а не попадала на них из этого потока. И чем грязнее я себя чувствовал в душе, тем чище и возвышеннее
было мое
чувство к ним.
Погода по-прежнему
была сверкающая, в раскрытые окна глядела налитая солнцем зелень сада, по блестящим полам медленно двигались под сквознячком легкие стаи пушинок от тополей. В душе
было послеэкзаменационное
чувство огромного облегчения и освобождения; впереди — Петербург, студенчество; через две недели — к Конопацким. И я писал...
Но главное — и
чувства в то время совсем не
было такого.
Падала вера в умственные свои силы и способности, рядом с этим падала вера в жизнь, в счастье. В душе
было темно. Настойчиво приходила мысль о самоубийстве. Я засиживался до поздней ночи, читал и перечитывал «Фауста», Гейне, Байрона. Росло в душе напыщенное кокетливо любующееся собою разочарование. Я смотрелся в зеркало и с удовольствием видел в нем похудевшее, бледное лицо с угрюмою складкою у края губ. И писал в дневнике, наслаждаясь поэтичностью и силою высказываемых
чувств...
Часто думалось о Конопацких, особенно о Любе. Но и сладости дум о ней примешивалось тревожное
чувство страха и неуверенности. Никак сейчас не могу вспомнить, чем оно
было вызвано. Простились мы у них на даче очень хорошо, но потом почему-то мне пришло в голову, что между нами все кончено, что Люба полюбила другого. К мрачному в то время и вообще настроению присоединилось еще это подозрение о крушении любви Любы ко мне. Иногда доходил до полного отчаяния: да, там все кончено!
Однако знакомство наше не прекратилось. Карас относился ко мне с восторженным уважением и любовью. Время от времени заходил ко мне, большею частью пьяный, и изливал свои
чувства. В глубине его души
было что-то благородное и широкое, тянувшее его на простор из тесной жизни. Я впоследствии изобразил его в повести «Конец Андрея Ивановича» («Два конца») под именем Андрея Ивановича Колосова.
С мерзостным
чувством предателя я пошел к конке, собиравшейся отходить в город. Она уже
была полна студентами. Звонок. Конка покатила. Оставшиеся увидели, понеслись свистки, смех, крики...
Младший делопроизводитель получает в семь раз меньше, чем директор, — следовательно, должен питать к нему «удивление с высокими степенями уважения»; наоборот,
чувство директора к младшему делопроизводителю должно
быть «родственно презрению», Помощник делопроизводителя, получающий в сорок шесть раз меньше министра, «должен питать к нему
чувство, близкое к грандиозности, должен чувствовать величие его».
Странно
было, откуда у нее, всегда такой сдержанной в выражении самого естественного
чувства, откуда столько глубокой, нежной ласки?
Я знавал не одного крупного человека, но подобного
чувства совсем не
было при общении, например, с Чеховым, Короленко, Горьким, Станиславским, Шаляпиным.
Общее
было в то время, обоих сильно и глубоко мучившее, — «
чувство зависимости», — зависимости «души» человека от сил, стоящих выше его, — среды, наследственности, физиологии, возраста; ощущение непрочности всего, к чему приходишь «разумом», мыслью.
Отправились мы втроем: тульский либеральный земец Г., один знакомый земский врач и я. Выехали мы из Тулы на ямской тройке, часов в 11 утра. На лицах моих спутников я читал то же
чувство, какое
было у меня в душе, — какое-то почти религиозное смятение, ужас и радость. Чем ближе к Ясной Поляне, тем бледнее и взволнованнее становились наши лица, тем оживленнее мы сами.
Какой
был подъем, какое волнение! Точно плотина какая-то невидимая прорвалась, спавшие
чувства общей солидарности вырвались наружу. Все себя почувствовали близкими и к вам, и к этому защитнику вашему, и друг к другу. Это
было хорошо!
Неточные совпадения
Нет: рано
чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою
чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все
чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Он мог бы
чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни
чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.