Среди деревьев мелькнул дом, тарантас подкатил к крыльцу. Вышла Софья Андреевна, радушная и любезная, со следами большой
былой красоты. Мы прошли на нижнюю террасу, где в это время пили кофе. Были тут дочь Льва Николаевича, Александра Львовна, сын Лев Львович, домашний доктор, — кажется, Никитин, — еще несколько человек взрослых и детей.
Неточные совпадения
И умер. И вот его хоронят. Все птицы идут за гробом. И сам соловей, — гордый, великолепный соловей, — говорит над его могилою речь: умерший не выделялся
красотою, не
было у него звонкого голоса, но он
был лучше и достойнее всех нас, у него
было то, что дороже и
красоты и всяких талантов...
Маши я больше никогда не видел. Слышал, что она
была замужем за губернатором и выдавалась своею
красотою.
Года через два-три, когда я прочел Писарева, я
был преисполнен глубокого презрения к Пушкину за его увлечение дамскими ножками. Но я вспоминал волнующие в своей
красоте пушкинские звуки, оглашавшие наш актовый зал, — и мне смутно начинало казаться в душе, что все-таки чего-то мы с Писаревым тут недооцениваем, несмотря на все превосходство нашего миросозерцания над образом мыслей Пушкина.
Увлечение мое морской стихией в то время давно уже кончилось. Определилась моя большая способность к языкам. Папа говорил, что можно бы мне поступить на факультет восточных языков, оттуда широкая дорога в дипломаты на Востоке. Люба только что прочла «Фрегат Палладу» Гончарова. Мы говорили о
красотах Востока, я приглашал их к себе в гости на Цейлон или в Сингапур, когда
буду там консулом. Или нет, я
буду не консулом, а доктором и
буду лечить Наташу. — Наташа, покажите язык!
Туда все время неслись мысли, там
была вся поэзия и
красота жизни.
И я рассказал, как Филипп восхищался ее
красотою, ее изяществом и умением танцевать, ее длинною и густою косою. Ее глаза радостно светились, и мне приятно
было.
И убедил-таки меня. То
есть скорее, — силою морально го своего давления заставил меня подстричься. Да как подстричься! У парикмахера я смог бы соблюсти
красоту, но папа стриг нас сам. И остриг он меня под гребешок догола!
Любовь
была чистая и целомудренная, с нежным, застенчивым запахом, какой утром бывает от луговых цветов в тихой лощинке, обросшей вокруг орешником. Ни одной сколько-нибудь чувственной мысли не шевелилось во мне, когда я думал о Конопацких. Эти три девушки
были для меня светлыми, бесплотными образами редкой
красоты, которыми можно
было только любоваться.
Физическая
красота, но главным образом какие-то неуловимые духовные особенности любимой личности (мужской или женской) заставляют нас именно ее считать выше всех остальных, представлять ее идеалом всех женщин (я говорю — женщин, потому что рассматриваю этот вопрос как мужчина), — и именно идеалом, то
есть образцом для всех других женщин.
Катя
была уже вполне сформировавшаяся девушка, она мучила душу своею необыкновенною
красотою, к ней тянуло по-новому, но общего тоже не чувствовалось.
Катя
была в полном расцвете
красоты, —
красоты целомудренно-строгой и удивительно благородной; никогда я больше не видел такой изящной и благородной женской
красоты.
В полном составе
были, конечно, все наличные члены редакции «Русского богатства».
Была издательница «Мира божьего» А. А. Давыдова, вдова известного виолончелиста, со следами
былой замечательной
красоты. Много
было других.
И правда: ей
было за шестьдесят лет, но и теперь она поражала сдержанно-гордой, властной
красотой и каким-то прирожденным изяществом. Что же
было, когда она
была молода!
Да, ему нужно
было и людям своего времени и всем народам вековечно и нерушимо запечатлеть в сердцах огромную
красоту человеческого существа, показать всем нам и обрадовать нас видимою для всех нас возможностью
быть прекрасными…
Случилось то же, что, бывает, случается в очень тихую и сильно морозную погоду. Вечер, мутная, морозная мгла, в которой ничего не разберешь. Пройдет ночь, утром выйдешь — и в ясном, солнечном воздухе стоит голый вчера, сад, одетый алмазным инеем, в новой, особенной, цельной
красоте. И эта
красота есть тихо осевшая вчерашняя мгла.
Я выступил в нашем издательстве с программой, которую в двух словах можно
было охарактеризовать так: утверждение жизни. Этим приблизительно все уже сказано: в сборниках наших не должно найти место даже самое талантливое произведение, если оно идет против жизни, против необходимости борьбы за лучшую жизнь, за перенесение центра тяжести в потусторонний мир, за отрицание
красоты и значительности жизни.
Тогда все люди казались ему евангельскими гробами, полными праха и костей. Бабушкина старческая красота, то
есть красота ее характера, склада ума, старых цельных нравов, доброты и проч., начала бледнеть. Кое-где мелькнет в глаза неразумное упорство, кое-где эгоизм; феодальные замашки ее казались ему животным тиранством, и в минуты уныния он не хотел даже извинить ее ни веком, ни воспитанием.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева
красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать, что там делается, и сказал: «Хорош! а еще воображает, что красавец!» Надобно сказать, что Павел Иванович
был сурьезно уверен в том, что Петрушка влюблен в
красоту свою, тогда как последний временами позабывал,
есть ли у него даже вовсе рожа.
— Я?.. нет, я не то, — сказал Манилов, — но я не могу постичь… извините… я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого искусства выражаться… Может
быть, здесь… в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может
быть, вы изволили выразиться так для
красоты слога?
Платон Михалыч Платонов
был Ахиллес и Парид [Так в рукописи. Следует: Парис.] вместе: стройное сложение, картинный рост, свежесть — все
было собрано в нем. Приятная усмешка с легким выраженьем иронии как бы еще усиливала его
красоту. Но, несмотря на все это,
было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти, печали и потрясения не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но с тем вместе и не оживили его.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может
быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной
красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.