Неточные совпадения
Почти против воли
я стал в земстве каким-то enfant terrible, [Буквально: ужасный ребенок; здесь — человек, позволяющий себе то, на что
другие не отваживаются (франц.).] председатель управы не мог равнодушно слышать моего имени.
Однако через четверть часа кувшин был уже пуст. Теперь, когда шуметь было нельзя, всеми овладело веселье неудержимое; каждое замечание, каждое слово приобретало необыкновенно смешное значение; все крепились, убеждали
друг друга не смеяться, закусывали губы — и все-таки смеялись без конца…
Мне с трудом удалось их выпроводить.
Я неохотно отвечаю ей и перевожу разговор на
другое.
Уж тогда, когда
я говорил, во
мне шевельнулось отвращение к моему приподнятому тону; но
меня подчинило себе то жадное внимание, с каким слушала Наташа. Она не спускала с
меня радостно-недоумевающего взгляда, и столько в этом взгляде было страха, что
я оборву себя, по обыкновению замну разговор. Ну, вот, —
я не остановился, не свел разговора на
другое… О, мерзость!
Я с трудом удерживал Бесенка, он косился и грозно ржал на шедшего бок о бок Мальчика. Дорога была узкая, мокрые ветви осинок то и дело обдавали нас брызгами, и мы ехали совсем близко
друг от
друга.
— Голубчик, надень шапку!.. И привяжем мы сами… А уж если хочешь быть
другом, напои нас молочком… Едем мы сюда, — вот он и говорит: «Не даст нам Денис молока!» Кто,
я говорю, Денис-то не даст?
Перечитал
я написанное вчера…
Меня опьянили яркое утро, запах леса, это радостное, молодое лицо;
я смотрел вчера на Наташу и думал: так будет выглядеть она, когда полюбит. Тут была теперь не любовь, тут было нечто
другое; но
мне не хотелось об этом думать,
мне только хотелось, чтоб подольше на
меня смотрели так эти сиявшие счастьем глаза. Теперь
мне досадно, и злость берет: к чему все это было?
Я одного лишь хочу здесь, — отдохнуть, ни о чем не думать. А Наташа стоит передо
мною, — верящая, ожидающая.
Привезли газеты. На
меня вдруг пахнуло совсем из
другого мира. Холера расходится все шире, как степной пожар, и захватывает одну губернию за
другою; люди в стихийном ужасе бегут от нее, в народе ходят зловещие слухи. А наши медики дружно и весело идут в самый огонь навстречу грозной гостье. Столько силы чуется, столько молодости и отваги. Хорошо становится на душе… Завтра
я уезжаю в Пожарск.
Сегодня после ужина Вера с Лидой играли в четыре руки Пятую симфонию Бетховена. Страшная эта музыка: глубоко-тоскующие звуки растут, перебивают
друг друга и обрываются, рыдай; столько тяжелого отчаяния в них.
Я слушал и думал о себе.
Наташа все эти дни избегает
меня. Мы сходимся только за обедом и ужином. Когда наши взгляды встречаются, в ее глазах мелькает жесткое презрение… Бог с нею! Она шла ко
мне, страстно прося хлеба, а
я —
я положил в ее руку камень; что
другое могла она ко
мне почувствовать, видя, что сам
я еще более нищий, чем она?… И кругом все так тоскливо! Холодный ветер дует не переставая, небо хмуро и своими слезами орошает бессчастных людей.
Я хочу искренно ответить себе на вопрос: боюсь ли
я? Нет, и
мне это очень странно. Раньше
я не представлял себе, как можно жить окруженным всеобщею ненавистью; когда
я видел раненых и изувеченных,
мне порою приходила в голову мысль: неужели и со
мною может когда-нибудь случиться подобное? Теперь же
я представляю себе все это очень ясно — и только улыбаюсь. Как будто
я теперь совсем
другим стал. На душе светло и бодро, кругом все так необычно хорошо, хочется борьбы и дела.
— Да что
мне от вашей благодарности! Как самому плохо, так доктора поскорее звать, а как дело до
других, так сейчас: «Все от бога»… И вам не стыдно, Черкасов? Ведь вы же не в поле живете, кругом люди! Если теперь кто поблизости заболеет, вы знаете, кто будет виноват? Вы один, и больше никто!.. О себе позаботился, а соседи пускай заражаются?
— Ей-богу, Дмитрий Васильевич,
я вас так полюбил! Для вас все равно, что благородный, что простой, — вы со всеми равны. С вами говорить неопасно, не то, что
другие, — серьезные такие… Конечно, по учению вы… и опять же таки, например, по дворянству… А все-таки
я к вам, как к брату родному… Имейте в виду.
Со
мною произошло то, что всегда бывало, когда
я шел на что-нибудь страшное: во
мне вдруг все словно замерло и
я сделался спокоен. Но что-то странное в этом спокойствии: как будто
другой кто уверенно и находчиво действует во
мне, а сам
я со страхом слежу со стороны за этим
другим.
Мы очутились
друг против
друга. Старик опешил и неподвижно смотрел на
меня.
Я знаю: то, что
я здесь пишу, избито и старо;
мне бы самому в
другое время показалось это фальшивым и фразистым. Но почему теперь в этих избитых фразах чувствуется
мне столько тяжелой правды, почему так жалко-ничтожною кажется
мне моя прошлая жизнь, моя деятельность и любовь?
Я перечитывал дневник: жалобы на себя, на время, на все… этим жалобам не было бы места, если бы
я тогда видел и чувствовал то, что так ярко и так больно бьет
мне теперь в глаза.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Мне памятно
другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль,
друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые
друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. // Люблю ее, мой
друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.