Неточные совпадения
Само ее существование установляется при
этом единственно силою
факта, именно наличностью математического естествознания, на котором, как известно, «ориентировался» Кант.
Религия представляет собой настолько универсальный
факт человеческой жизни, что просто его отрицать никому невозможно; если и скажут, что религия не может в настоящее время считаться свойственной в одинаковой мере всему человечеству, то ведь не надо забывать, что
этот же аргумент еще в большей степени применим к эстетике, этике, даже науке.
Царило безмерное и властное Оно, и
это «Оно»
фактом бытия своего, откровением своим, испепеляло в
этот миг все преграды, все карточные домики моей «научности».
Моя религия не есть мое создание, иначе она вовсе не есть религия; она убеждает силою непосредственной своей достоверности, притом иною, высшею убедительностью, чем
факты внешней действительности, напр., ощущение
этого стола,
этой стены,
этого шума.
Но в
этом смысле в психологизме могут считаться повинны решительно все деятельности духа: разве познание не есть также
факт душевной жизни, разве мораль не имеет своей психологии (более придирчивые критики и рассматривают мораль лишь как психологический
факт)?
Но догматы и не притязают на
это, они лишь констатируют
факт откровения, уже совершившегося в религиозном мифе, и только переводят на язык понятий его содержание.
Если сам он его действительно переживал,
это есть, конечно, в высшей степени важный
факт религиозной психологии, точнее, интересный религиозный психологизм.
Разумеется, то или иное построение может быть удачно или неудачно,
это вопрос
факта, но плохая система христианской философии вовсе не свидетельствует о том, что и не может быть хорошей или что христианская философия вообще невозможна.
Однако достаточно ли считаются утверждающие
это с
фактом всеобщей интуитивной обоснованности, а следовательно, в
этом смысле и неизбежной предвзятости философских систем?
Однако
это знание о религии остается внешним: религиозное понимание изучаемых
фактов может совершенно отсутствовать.
Однако
это суждение будет близоруко: надо смотреть поверх случайных и преходящих тенденций данного момента, которые быстро сменяются другими тенденциями, и оценивать
факт развития науки о религии в его жизненном значении.
Если перевести
этот основной и элементарный
факт религиозного сознания на язык религиозной философии, мы тотчас же увидим, что перед нами явно противоречивое сочетание понятий, приводящее к антиномии [Проблема антиномизма в мышлении наиболее радикально поставлена в книге свящ.
Правда,
эти антиномии у Канта благополучно «разъясняются» разумом, однако компетенция
этого последнего, после того как обнаружена антиномичность его структуры, может считаться для
этого тоже сомнительной, и, что здесь самое важное,
этим нисколько не умаляется самый
факт рокового антиномизма в мышлении, который явно показывает неадекватность мышления своему собственному предмету.
Это приходится просто принять как
факт, во всей его победной очевидности, но и окончательной непостижимости: так есть.
Потому приличествует, как говорит Платон, не знающему зависти божеству не оставаться в том actus purissimus, который мы могли бы назвать вечной теогонией и который является поглощающим (verzehrend) по отношению ко всему вне себя, но сделать
этот actus purissimus [Чистейший акт (лат.).] понятным, различимым
фактом (Vorgang), все моменты которого должны бы быть соединены и слажены в последнем, сведенном к единству сознания» (ib., 304).
Гипотеза последовательного номинализма, по которой общие понятия рассматривались бы как человеческая выдумка, условное соглашение, измышленная кличка, ухищрения отдельных людей, делала бы совершенно непонятной
эту значимость понятий, она атомизирует мышление и оказывается бессильной при объяснении
факта науки.
Эта немецкая пародия на платонизм не считается достаточно с тем
фактом, что греческое умозрение не было тем отвлеченным философствованием «чистого», т. е. оторванного от корней интуиции, обедненного разума, какое выработалось на германской почве.
Что именно Вторая Ипостась дает образ человека, об
этом свидетельствует
факт боговоплощения: вочеловечение Второго Лица Св.
Об
этом неопровержимо свидетельствует тот
факт, что Христос воплотился во человека, но не в ангела и обожил именно человеческое естество.
Уже самый
факт этого разговора, вопрос змея и простодушный ответ жены (3:2–3), представлял собой начало грехопадения, он был двойною ее изменою: и мужу, и Богу.
Отсюда проистекает неизбежная множественность языческих религий, а также национальный характер, существенно им присущий и сближающий их с народным языком, фольклором, разными видами народного творчества (
этому не противоречит
факт религиозного синкретизма, как явление позднее упадочное и производное).
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию
этой мысли мы имеем в том малоизвестном
факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
Возможны и постоянно появляются все новые попытки устранить или обойти
этот «камень веры», которая, однако, должна неизменно остаться в основе всякого движения вперед по пути христианства [Вероятнее всего, имеется в виду Р. Штейнер и его книга «Христианство как мистический
факт и мистерии древности» (Ереван, 1991).].
Он слышал: террористы убили в Петербурге полковника Мина, укротителя Московского восстания, в Интерлакене стреляли в какого-то немца, приняв его за министра Дурново, военно-полевой суд не сокращает количества революционных выступлений анархистов, — женщина в желтом неутомимо и назойливо кричала, — но все, о чем кричала она, произошло в прошлом, при другом Самгине. Тот, вероятно, отнесся бы ко всем
этим фактам иначе, а вот этот окончательно не мог думать ни о чем, кроме себя и Марины.