Неточные совпадения
Самый факт науки предшествует анализу и дает для него материал (критика приходит всегда post factum [После свершившегося факта, задним числом (лат.).]), но она стремится удалить из этого факта
то, что в нем есть фактичного, генетического, психологического, и выделить из него
то, что образует в нем познавательную схему, значимость, смысл;
другими словами, критика рассматривает факт лишь как место категорий
или частный случай категориального синтеза.
В этой отчужденности от веры заключается одна из поразительных особенностей нашей эпохи, благодаря которой одни, умы более грубые, видят в вере род душевного заболевания, а
другие — «психологизм», субъективизм, настроение, но одинаково
те и
другие не хотят считаться с гносеологическим значением веры как особого источника ведения и в религиозном опыте видят только материал для «религиозной психологии»
или психиатрии.
Таковы исключительно элементы религии, но вместе с
тем все они и принадлежат сюда; нет чувства, которое не было бы религиозным (курс. мой),
или же оно свидетельствует о болезненном и поврежденном состоянии жизни, которое должно тогда обнаружиться и в
других областях.
Итак, следует прежде всего признать, что и мифу присуща вся
та объективность
или кафоличность, какая свойственна вообще «откровению»: в нем, собственно, и выражается содержание откровения,
или,
другими словами, откровение трансцендентного, высшего мира совершается непосредственно в мифе, он есть
те письмена, которыми этот мир начертывается в имманентном сознании, его проекция в образах.
Философия и религия поэтому никогда не могут заменять одна
другую или рассматриваться как последовательные ступени одного и
того же процесса.
Диалектическое противоречие в смысле Гегеля проистекает из общего свойства дискурсивного мышления, которое, находясь в дискурсии [Дискурсия (от лат. discursus — довод, аргумент) — рассудочное (
или логическое) мышление, мышление с помощью понятий.], в непрерывном движении, все время меняет положение и переходит от одной точки пути к
другой; вместе с
тем оно, хотя на мгновение, становится твердой ногой в каждой из таких точек и
тем самым свой бег разлагает на отдельные миги, на моменты неподвижности (Зенон!)
Трансцендентность Божества можно выражать одинаково как чрез НЕ-что, так и чрез НЕ-кто; поскольку что есть выражение окачествованности бытия, а кто его субъектности
или субстанциальности — вся область бытия есть кто,
или что, вернее,
то и
другое вместе.
В разных диалогах Платона подчеркивается и раскрывается по преимуществу
то одна,
то.
другая сторона идеализма — трансцендентность идей миру
или их имманентность.
Ведь оно не ищет ничего, чтобы существовать
или благополучно существовать
или вообще иметь почву, ибо раз оно является основанием
другого,
то бытие свое и благосостояние оно имеет не от
другого, — что могло бы иметь такое значение для него вне его самого?
Рассуждая же в восходящем направлении (ανιόντες), скажем, что она не есть душа,
или ум, не имеет ни фантазии, ни представления, ни слова, ни разумения; не высказывается и не мыслится; не есть число,
или строй,
или величина,
или малость,
или равенство,
или неравенство,
или сходство,
или несходство; она не стоит и не движется, не покоится и не имеет силы, не есть сила
или свет; не живет и не есть жизнь; не сущность, не вечность и не время; не может быть доступна мышлению; не ведение, не истина; не царство и не мудрость; не единое, не единство (ένότης), не божество, не благость, не дух, как мы понимаем; не отцовство, не сыновство, вообще ничто из ведомого нам
или другим сущего, не есть что-либо из не сущего
или сущего, и сущее не знает ее как такового (ουδέ τα οντά γινώσκει αυτόν ή αΰθή εστίν), и она не знает сущего как такового; и она не имеет слова (ουδέ λόγος αυτής εστίν), ни имени, ни знания; ни
тьма, ни свет; ни заблуждение, ни истина; вообще не есть ни утверждение (θέσις), ни отрицание (αφαίρεσις); делая относительно нее положительные и отрицательные высказывания (των μετ αύτη'ν θέσεις καί οίραιρε'σεις ποιούντες), мы не полагаем и не отрицаем ее самой; ибо совершенная единая причина выше всякого положения, и начало, превосходящее совершенно отрешенное от всего (абсолютное) и для всего недоступное, остается превыше всякого отрицания» (καί υπέρ πασαν αφαίρεσιν ή υπεροχή των πάντων απλώς οίπολελυμένου και έιε' κείνα των όλων) (de mystica theologia, cap.
Назовешь ли ты Его благим,
или праведным,
или мудрым,
или чем бы
то ни было
другим, ты скажешь не о природе Бога, но о
том, что — около природы.
Если мир не сотворен, но диалектически возникает в абсолютном и ему единосущен,
то он, следовательно, вечен и субстанциален в своей основе; с
другой же стороны, и бог здесь не абсолютен и самоосновен в своем бытии, но рождается
или происходит в абсолютном Ничто-все.
Наибольшее философское и религиозное значение имеет, однако, не эта гипотеза метафизической катастрофы, но
другая форма динамического пантеизма, согласно которой мир есть эманация абсолютного, он происходит как излияние от преизбыточной его полноты, подобно
тому как вода изливается из переполненного сосуда
или солнечный свет и тепло исходят из солнца.
Мистические озарения
или метафизическая спекуляция, к ним прикрепляющаяся, философия
или проповедь,
или же ни
то, ни
другое, но третье, содержащее в себе смешение всех этих элементов?
Здесь нет места ни антиномии, с ее логическим перерывом, ни Тайне: беспримесный рационализм — вот обратная сторона
того всеведения
или «гнозиса», которым мнил себя обладающим, по одним основаниям, Гегель, а по
другим — Беме, почему он и оказывается столь родственным по тенденциям современному «теософизму», оккультному
или мистическому рационализму [Шеллинг дает такую характеристику «теософизма» Беме: «В третьем виде эмпиризма сверхчувственное сделано предметом действительного опыта благодаря
тому, что допускается возможное восхищение человеческого существа в Бога, а вследствие этого необходимое, безошибочное созерцание, проникающее не только в божественное существо, но и в сущность творения и во все события в нем…
«Бог одинаково живет во всех вещах, а вещь ничего не знает о Боге; и Он не открывается вещи, а она получает от Него силу, но по своему свойству, —
или от его любви,
или от его гнева; и от чего она берет ее,
то и обнаруживается вовне, и если есть благо в ней,
то для злобы оно как бы закрыто, как вы можете видеть на примере куста шиповника; еще более на
других колючих вещах: из него ведь вырастает прекрасный душистый цветок, и в нем лежат два свойства любовное и враждебное, какое побеждает,
то и дает плод» [IV, 343–344, § 49.].
Здесь приличествует лишь благоговейное безмолвие пред непостижной, в недрах Абсолютного совершающейся тайной, и нет ничего более безвкусного, как разные рациональные «дедукции» творения, претензии «гнозиса», все равно метафизического
или мистического [В чрезмерном «дедуцировании» творения и, следовательно, в рационализме повинен и Вл. Соловьев, следующим образом рассуждающий об этом: «Если бы абсолютное оставалось только самим собою, исключая свое
другое,
то это
другое было бы его отрицанием, а, следовательно, оно само не было бы абсолютным» (Органические начала цельного знания.
Так как сущность неделима и проста… стало быть, ни в каком случае земля не может рассматриваться как часть сущности, солнце — как часть субстанции, так как она неделима; не позволительно говорить о части в субстанции, так же, как нельзя говорить, что часть души — в руке,
другая в голове, но вполне возможно, что душа в
той части, которая является головой, что она есть субстанция части
или находится в
той части, которая есть рука.
«Я прошу вас, — резюмирует Шеллинг, — считать установленным следующее: 1) Существо
того, что Н. 3. называет Сыном, есть вечно в Боге и как поглощенное в actus purissimus божественной жизни, само с Богом, θεός. 2) С
того момента (von da), как Отец усматривает в образах своего бытия возможность
другого бытия,
или того момента, как ему эти образы являются как потенции, т. е., стало быть, от вечности, с
того момента как он есть Отец, вторая потенция представляется ему как будущий Сын, он, стало быть, уже имеет в ней будущего Сына, которого он в ней наперед познает, в котором он собственно принимает план (Vorsatz) мира.
Занимая место между Богом и миром, София пребывает и между бытием, и сверхбытием, не будучи ни
тем, ни
другим или же являясь обоими зараз.
Иначе говоря, лишь с
другого конца Аристотель приходит к
той же основной характеристике мира идей, какую он имеет у Платона, к признанию его трансцендентно-имманентности
или же имманентно-трансцендентности: идеи-формы суть семена, которые, каждое по роду своему, творчески произрастают в становлении, обусловливаемом аристотелевской ΰλη [Материя (греч.).].
И для Платона, и для Аристотеля было одинаково бесспорно, что существует нечто общее в понятиях, род
или идея, причем ни
тот ни
другой не понимали их в смысле номинализма, т. е. только как абстракции
или условные имена — vox, но видели в них некие realia.
Но это есть недоразумение еще и в
другом смысле: мир и София вовсе не образуют двух начал
или миров, находящихся в
том или ином отношении между собою, это — один и
тот же мир.
Другими словами, в разуме принадлежит вечности все софийное в нем, но подлежит смерти
то, что вне-или антисофийно, т. е. кантовско-лапласовский
или фихте-гегелевский разум.
Моралисты и философы, аскеты и мистики привыкли презирать чувственность, и самое слово получило ассоциации и привкусы, которые нелегко забываются: для одних она есть греховное, плотское пленение духа, нечто во всяком случае подлежащее преодолению, для
других она есть скверная, хотя и неустранимая, примесь, которою загрязняется чистота трансцендентальных
или логических схем, необходимый трамплин для мышления,
или тот неразложимый осадок, который остается на дне гносеологической реторты и не улетучивается ни от каких идеалистических реактивов.
Оно ни
то ни
другое,
или же и
то и
другое.
Наше понимание объективного времени будет существенно различаться в зависимости, напр., от
того, принимаем ли мы учение о перевоплощении душ, т. е. о неоднократном повторении жизни одних и
тех же существ,
или нет; далее, видим ли мы мистический центр мировой истории в событии боговошющения
или в чем-либо
другом.
Федоров превращает хозяйство в теургию,
или, вернее,
то и
другое до неразличимости сливает, поскольку для него воскрешение мертвых перестает быть теургическим, но всецело становится хозяйственно-магическим.
При этом заранее исключается возможность
того, что душа, прошедшая чрез врата смерти, вообще не может возвратиться в отжившее и разрушенное смертью тело и его собою оживить, ибо и она потеряла способность оживлять тело, а не одно только тело утратило силу жизни; что поэтому воскрешение отцов сынами вообще невозможно, раз душа сама должна воскресить свое тело
или получить от Бога для
того силу, и никто
другой не может ее в
том заменить.
Неточные совпадения
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: //
То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды //
Или на лире голубка // Пером и красками слегка; //
То на листках воспоминанья, // Пониже подписи
других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё
тот же после многих лет.
Предметом став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в
том) // Между людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, //
Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке
друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться не умел.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в
тот же день спускалось оно все
другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в
другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке
или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак;
другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше
той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о
том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу
или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя
или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее,
другое светлее, были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми
или, лучше, дикими стенами, — дом вроде
тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.