Неточные совпадения
Ведь даже научная, а уж
тем более философская истина не открывается людям, чуждым умственной жизни, равным образом и художественное
творчество недоступно людям, лишенным эстетического восприятия.
Свобода философского
творчества выражается и в
том, что возможны различные философские системы на одну и
ту же
тему, возможны (и фактически существуют) разные системы христианской философии, и это нисколько не подрывает ее принципиального значения.
Философствование, как и всякое
творчество, требует от человека отваги: он должен оставить берег и пуститься в безвестное плаванье, результат не обеспечен, он может не вернуться на берег, потеряться, а
то и погибнуть в волнах.
Поэтому тенденция католического богословия, направленная к
тому, чтобы сделать томизм [Официальная доктрина католической церкви, основы которой разработал Фома (Thomas — отсюда «томизм») Аквинский.] как бы нормой философского
творчества, налагает на католических философов бремя ненужного и вредного догматизма, неизбежно приводящего к лицемерию.
Итак, мы различаем: 1) внефилософское, религиозное мифотворчество; 2) догматику, представляющую внешнюю систематизацию догматов; 3) религиозную философию как философское
творчество на религиозные
темы; 4) «общую» философию, которая представляет собой искание «естественного», языческого ума, но, конечно, все же оплодотворенное какой-либо интуицией; 5) канон философии, ее поэтику и технику, куда относятся разные отрасли «научной философии» (гносеология, логика, феноменология, наукоучение).
Однако мыслительская работа Беме опознается не столько по таким глухим признаниям, сколько по общему плану его трактатов, очень и очень не непосредственных, но носящих в своем построении следы напряженной умственной работы.], и, если бы из его сочинений сохранилась лишь одна «Аврора», его первый трактат, имеющий печать свежести и непосредственности «вдохновения», и наиболее чуждый притязаний на систему,
то можно было бы, пожалуй, не заметить одной из основных черт
творчества Беме, с большой тонкостью подмеченной Шеллингом, это… его рационализма.
В этой свободе твари, опирающейся на тварное ничто, божественные начала бытия существуют не в силе и славе своей, не в лике вечности, в которой они не ведают развития и восполнения, ибо не нуждаются в них, но во временном становлении, как
тема и вместе задача мирового процесса, его данностъ-заданностъ, что дает наиболее точную формулу для определения и тварной свободы, и тварного
творчества.
То, что тварь сознает в себе как задачу
творчества, вложено в нее Богом, другими словами, задача эта предвечно разрешена, но она должна быть разрешаема во времени.
Но какой смысл имеет это при сопоставлении
того, что происходит во времени и осуществляется мировым
творчеством, как задача и внутренний закон жизни, и
того, что выше времени и самого бытия?
В речи Диотимы Эрос получает характеристику преимущественно как общее стремление к красоте и
творчеству, причем установляется единство и универсальность «всеединой красоты» (κακού τοιοΰδε), и эта красота есть, с одной стороны, источник
творчества, «рождения в красоте», а с другой — лествица восхождения к
тому знанию, которое есть не что иное, как знание красоты в себе.
Вот важнейшее место, сюда относящееся: «если душа благодаря ускоренному уходу освобождается от тела,
то она ни в каком отношении не терпит ущерба и познала природу зла с
тем, чтобы открылись заключенные в ней силы и обнаружились энергии
творчества, которые оставались бы втуне при спокойном пребывании в бестелесном, ибо никогда не могли бы перейти в действие, и от души осталось бы скрытым, что она имеет» (Enn. IV, Lib. VIII, cap. 5).], а в неблагоприятном душа загрязняется и, для
того чтобы освободиться от телесных оков, должна подвергнуться очистительному процессу, которым является многократное перевоплощение в различные тела.
И
то, что мы в мире дальнем познаем как стремление каждого земного существа к своей идее, как эрос
творчества, муку и тревогу всей жизни,
то в мире умопостигаемом, «в небе», есть предвечно завершенный блаженный акт, эротическое взаимопроникновение формы и материи, идеи и тела, духовная, святая телесность.
Это — мука
творчества без надежды на удовлетворение и даже без желания к
тому, это — разлученность от бытия, надрыв в самой основе тварности.
Здесь адская острота парализуется, однако,
тем, что существуют софийные возможности
творчества.
И не только каждое частное произведение
творчества, но и вся жизнь человеческая должна стать обретением гениальной
темы и талантливым ее исполнением.
Поэтому смерть, установляющая естественную прерывность во всех человеческих делах, а также налагающая неизбежную печать и на все человеческое
творчество, спасает человека и от непрерывности в
творчестве зла, а
тем ослабляет, парализует его силу.
Человек есть свободный выполнитель своей
темы, и это осуществление себя, выявление своей данности — заданности, раскрытие своего существа, осуществление в себе своего собственного подобия и есть
творчество, человеку доступное.
Грехопадение же только внесло в историю как
творчество трагический и антиномический оттенок, лишило ее
той гармоничности, с какой совершался бы рост человечества, не отравленною грехом.
Но хозяйство в
то же время есть рабство необходимости, нужде и корысти, несовместимое с
творчеством и вдохновением.
В свете его они являются только разными сторонами одного и
того же целостного жизненного процесса, жизни в гармонии и красоте, причем и сама она становится непрерывно совершающимся
творчеством красоты, произведением искусства.
Поэтому художник, даже если ему даны величайшие достижения в искусстве,
тем большую неудовлетворенность испытывает как творческая личность [Обнаружение дисгармоний
творчества в разных отношениях составляет главное достоинство книги Н. А. Бердяева «Смысл
творчества».].
Если софийное
творчество стремится к некоему узрению, к художественному достижению, а потому выражается в творении,
то молитвенное
творчество, «духовное художество», «умное делание», осуществляется сполна в самом акте, — молитве и богообщении.
То, что пророк принимает от Бога, должно быть им творчески воплощено в слове, пересказано, и в этом смысле и боговдохновенные писания пророков есть все-таки род литературного
творчества.
Целые исторические эпохи, особенно богатые
творчеством, отмечены
тем, что все основные элементы «культуры» были более или менее тесно связаны с культом, имели сакральный характер: искусство, философия, наука, право, хозяйство.
Ему хочется, чтобы
тот свет Фаворский, рассеянные лучи которого он уловляет в фокусе своего
творчества, просиял во всем мире и явил свою космоургическую силу в спасении мира от «мира сего» с его безобразием и злом.
На Страшном суде человек, поставленный лицом к лицу с Христом и в Нем познавший истинный закон своей жизни, сам сделает в свете этого сознания оценку своей свободе в соответствии
тому «подобию», которое создано
творчеством его жизни, и сам различит в нем призрачное, субъективное, «психологическое» от подлинного, реального, онтологического.