Неточные совпадения
Поскольку содержанию веры свойственно качество объективности, постольку оно получает и атрибут универсальности и всечеловечности — кафоличности [«Кафолический, — по определению П. А. Флоренского, —
есть всеединый» (Флоренский П. А. Понятие церкви в
Священном Писании
Богословские труды.
В таком случае человеческая история, не переставая
быть историей, в то же время мифологизируется, ибо постигается не только в эмпирическом, временном выражении своем, но и ноуменальном, сверхвременном существе; так наз.
священная история, т. е. история избранного народа Божия, и
есть такая мифологизированная история: события жизни еврейского народа раскрываются здесь в своем религиозном значении, история, не переставая
быть историей, становится мифом.
Мудра
была в этом отношении практика эллинской, а также и иудейской религии, которые предпочитали совсем не иметь официального богословия и довольствовались непосредственным вероучением в мифе, культе,
священных книгах.
«Когда мы ее призываем
священною молитвою и нескверным умом, готовым к единению с божеством, тогда и мы в ней присутствуем, ибо она не находится в пространстве, чтобы
быть вдали от чего-либо или переходить от одного к другому» (ib.).
Наша
священная наука неведения (sacra ignorantia) научила нас, что Бог неизреченен, ибо Он более чем все, что может
быть названо…
Священное неведение учит нас, что то, что для разума кажется ничто, именно и
есть величайшее непостижимое» (I, 17) [El propterea magnus Dionisius dicit, intellectu Dei, magis accedere ad nihil, quam ad aliquid.
Высшая Глава, это
священный и таинственный Древний, Глава всех глав, Глава, которая не
есть голова, раз она неизвестна и раз никогда не
будет узнано, что в ней содержится; никакая мудрость и никакой разум не могут ее охватить.
В тотемах, гербах и
священных образах символически выражается эта идеальная реальность рода:
есть волк не только как совокупность волков, но и как волчиность, и лев как львиность, и агнец как агнчество;
есть роза, цветущая в Софии, и лилия Благовещения;
есть злато, ладан и смирна, приличествующие для подношения Вифлеемскому Младенцу отнюдь не по произвольному избранию, но по внутренней природе своей.
Бог открывается в Софии и через Софию, которая, женственно приемля это откровение,
есть «слава Божия» (шехина Каббалы). София
есть женственное начало, приемлющее силу Логоса, и это единение описывается в Слове Божием, как «брак Агнца». Вот на какую
священную тайну указует ап. Павел.
Поэтому человек и достоин носить в себе
священное пламя Эроса,
есть сын Пороса и Пении [О рождении Эроса (Эрота) от Пороса и Пении (богатства и скудости) Платон рассказывает в диалоге «Пир» (203–204 а).].
Поэтому и имение во чреве
есть таинственное и
священное состояние.
Гнушение браком строго осуждается церковными канонами [Правило св. Апостолов 51: «Аще кто, епископ, или пресвитер, или дьякон, или вообще из
священного чина, удаляется от брака, мяса и вина, не ради подвига воздержания, но по причине гнушения, забыв, что все добро зело, и что Бог, созидая человека, мужа и жену сотворил их, и таким образом хуля клевещет на создание: или да исправится, или да
будет извержен из
священного чина, и отвержен от Церкве.
И далее с пророческой прозорливостью Адам выражает
священную сущность брака: «И
будут два одна плоть» (2:24).
Дело
было, конечно, не в том, что она разговаривала с животным, — напротив, в общении с животными
было священное преимущество безгрешного человека.
Как только Адам внутренно согласился с
Евой и как бы примирился с ее греховностью, то и в нем пробудился самец, и
священная тайна брака затмилась примесью животной чувственности.
Не упраздняясь в
священном и таинственном существе своем, они изменяются по состоянию своему: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей, в болезни
будешь рождать детей, и к мужу твоему влечение твое, и он
будет господствовать над тобою» (3:16).
Аристотель (Synesius, Dion 48) выразился так: «Имеющие принять посвящение не должны чему-либо учиться, но испытать на себе и
быть приведенными в такое настроение, конечно, насколько они окажутся для него восприимчивы».]; о значительности этих переживаний и
священном ужасе, ими внушаемом, свидетельствует и суровая disciplina arcani [Дисциплина таинств (лат.).], облекавшая их непроницаемой тайной [Ср. рассказ у Павзания (Descr. Gr. X, 32, 23) о том, как непосвященный, случайно увидевший мистерии Изиды в Титерее и рассказавший об этом, умер после рассказа; здесь же сходный рассказ и о случае, бывшем в Египте.].
Нельзя, конечно, ни на минуту забывать, сколь неточно, затемненно и извращенно открывались язычеству религиозные истины и постигались им небесные иерархии, но, даже и памятуя в достаточной мере об этом, мы можем все-таки признать, что в почитании женской ипостаси в божестве язычеству приоткрывались
священные и трепетные тайны, не раскрывшиеся в полноте,
быть может, еще доселе и боящиеся преждевременного обнажения.
Священные книги
суть прежде всего просто человеческие книги, носящие на себе печать личности своего автора и его эпохи; эти черты и распознает историческая наука.
Поэтому только в Церкви и для Церкви ведома Библия как Слово Божие, вне же ее она
есть книга, обладающая высоким учительным авторитетом и большой литературной ценностью, но легко превращающаяся в мертвую букву без животворящего духа или же представляющая просто предмет научной любознательности [Церковное установление канона
священных книг
есть только авторитетное признание и повелительное санкционирование их теургической мощи.
Серафима и других святых, кто не ощущает веяния разлитой около них высочайшей и чистейшей поэзии, тот остается чужд наиболее в них интимному, ибо в них
есть пламенное чувствование красоты космоса, его софийности, и
есть священная непримиримость против греха, как уродства и безобразия.
Если даже иерей может
быть запрещен в служении таинств и фактически лишен священства, тем более верховный носитель власти, раз он совершил тяжелый грех против своего служения (напр., измены вере или своему народу и под.), разрывает свой
священный союз с народом.
Неточные совпадения
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии
священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя,
был глуп и нем.
Воображенью край
священный: // С Атридом спорил там Пилад, // Там закололся Митридат, // Там
пел Мицкевич вдохновенный // И, посреди прибрежных скал, // Свою Литву воспоминал.
Он верил, что душа родная // Соединиться с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил, что друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; // Что
есть избранные судьбами, // Людей
священные друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
Но я теперь должен, как в решительную и
священную минуту, когда приходится спасать свое отечество, когда всякий гражданин несет все и жертвует всем, — я должен сделать клич хотя к тем, у которых еще
есть в груди русское сердце и понятно сколько-нибудь слово «благородство».
Визитная карточка,
будь она писана хоть на трефовой двойке или бубновом тузе, но вещь
была очень
священная.