В объективной истории мира нет ничего священного, а есть лишь условная символизация,
священное есть лишь в мире существования, лишь в экзистенциальных субъектах.
Неточные совпадения
В
Священном Писании дух
есть термин основной.
Европейская философская мысль
будет ближе к пониманию греческой философии, чем к пониманию
Священного Писания.
Дух
Священного Писания совсем не
есть объективный, универсальный, как, впрочем, не
есть и соответствующий ему субъективный дух.
Поэтому в объективации, результат которой представляется объективным духом, не может
быть ничего реально-священного, а лишь символика
священного.
Такой
священной частью мировой жизни может
быть, например, церковная власть и даже государственная власть, могут
быть предметы культа.
Священное в этом мире
есть не
священная реальность, а символизация
священной реальности.
Сакрализация
была не реализацией
священного, а символизацией
священного.
Есть огромная разница в том, чтобы признать
священными помазанные
священные чины и освященные предметы, и том, чтобы признать
священными — самый человеческий субъект, его святость, его творчество, свободу, любовь, справедливость, братство, знание, красоту души и т. п.
Эта духовность
будет бороться против тирании общества над человеческой личностью, она признает
священные права человека на интимную жизнь и даже на одиночество.
Реально
священным может
быть лишь экзистенциальное — свобода, творчество, любовь, а не исторические образования и структуры.
В объекте не может
быть ничего
священного, оно может
быть лишь в субъекте.
Может быть при допущении того, что 2 равно 3, подобие математики, но не может быть никакого действительного математического знания. И при допущении убийства в виде казни, войны, самозащиты, может быть только подобие нравственности, но никакой действительной нравственности. Признание жизни каждого человека
священной есть первое и единственное основание всякой нравственности.
Неточные совпадения
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии
священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя,
был глуп и нем.
Воображенью край
священный: // С Атридом спорил там Пилад, // Там закололся Митридат, // Там
пел Мицкевич вдохновенный // И, посреди прибрежных скал, // Свою Литву воспоминал.
Он верил, что душа родная // Соединиться с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил, что друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; // Что
есть избранные судьбами, // Людей
священные друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
Но я теперь должен, как в решительную и
священную минуту, когда приходится спасать свое отечество, когда всякий гражданин несет все и жертвует всем, — я должен сделать клич хотя к тем, у которых еще
есть в груди русское сердце и понятно сколько-нибудь слово «благородство».
Визитная карточка,
будь она писана хоть на трефовой двойке или бубновом тузе, но вещь
была очень
священная.