Неточные совпадения
В свете
религиозного опыта, как ни скудна его мера, зрится и оценивается «
мир сей» с его тревогами и вопрошаниями.
Соединить же правду того и другого, Найти не «синтез», но жизненное единство, в живом опыте познать Бога в
мире, а
мир в Боге — это предельная задача
религиозного сознания, поставленная его историей.
Религиозное переживание удостоверяет человека в реальности иного, божественного
мира не тем, что доказывает его существование или разными доводами убеждает в необходимости последнего, но тем, что приводит его в живую, непосредственную связь с
религиозной действительностью, ему ее показывает.
Но, чувствуя Бога, человек тем самым ощущает себя в «
мире», другими словами, для него открывается основная
религиозная антитеза, неизменно сопровождающая
религиозную жизнь, — противоположность Бога и
мира.
В душе человеческой появляется сознание неабсолютности и внебожественности, а следовательно, относительности и греховности своего бытия, но одновременно зарождается и стремление освободиться от «
мира», преодолеть его в Боге; другими словами, вместе с
религиозным самосознанием в человеке родится и чувство зла, вины, греха, отторженности от Бога, а равно и потребность спасения и искупления.
Поэтому
религиозное мироощущение неизменно сопровождается известным разочарованием в этом
мире, пессимизмом в отношении к данному его состоянию, тем, что иногда зовется «мировой скорбью», но в то же время пессимизм этот есть только тень, которую бросает свет радостной веры, сулящей победу над
миром, подающей надежду на освобождение и спасение.
Итак, в
религиозном переживании дано — и в этом есть самое его существо — непосредственное касание
мирам иным, ощущение высшей, божественной реальности, дано чувство Бога, притом не вообще, in abstracto, но именно для данного человека; человек в себе и чрез себя обретает новый
мир, пред которым трепещет от страха, радости, любви, стыда, покаяния.
Трудно уверенно судить о буддизме, столь далеком и чуждом христианскому
миру, и во всяком случае нужно отличать
религиозную практику от богословской спекуляции.
Ибо и это ничто не есть круглый нуль, но является величиной в высшей степени положительною: именно здесь разумеется то, что существует под покрывалом Майи [В древнеиндийской философии Майа означает иллюзорность бытия; под «покрывалом Майи» скрывается истинная сущность вселенной.], которое только застилает наш взор
миром явлений; это положительное ничто и составляет подлинную, хотя и трансцендентную для нас действительность, по отношению к которой и установляется типически
религиозное отношение.
На пути оккультного познания, как и всякого познания вообще, при постоянном и бесконечном углублении в область божественного, в
мире нельзя, однако, встретить Бога, в этом познании есть бесконечность — в
религиозном смысле дурная, т. е. уводящая от Бога, ибо к Нему не приближающая.
Трансцендентное в самом общем смысле, т. е. превышающее всякую меру человеческого опыта, сознания и бытия, вообще «этого
мира», дано в первичном
религиозном переживании, поскольку в нем содержится чувство Бога, — это есть основная музыка религии.
Эту основную полярность
религиозного сознания, напряженную противоположность трансцендентного и имманентного, можно выражать в разных терминах: «Бог и
мир», «Бог и природа», «Бог и человек», «Бог и я» и под<обное>.
Однако только опознанное в
религиозном опыте Трансцендентное, сущее выше
мира, открывает глаза на трансцендентное в
мире, другими словами, лишь непосредственное чувство Бога дает видеть божественное в
мире, познавать
мир как откровение Божие, научает в имманентном постигать трансцендентное, воспринимать
мир как Бога, становящегося и открывающегося.
Логика
религиозного сознания требует, чтобы Бог был найден как безусловный не-мир, а
мир как безусловный не-Бог, чтобы затем узреть
мир в Боге и Бога в
мире.
Итак, вера имеет две стороны: субъективное устремление, искание Бога,
религиозная жажда, вопрос человека, и объективное откровение, ощущение Божественного
мира, ответ Бога.
Можно, конечно, эту интуицию называть и верой, и «мистическим эмпиризмом», но при этом все-таки не надо забывать основного различия, существующего между этой интуицией и
религиозной верой: такая интуиция вполне остается в пределах эмпирически данной действительности, области «
мира сего».
Вообще путь оккультного и даже мистического постижении
мира отнюдь не есть необходимо путь
религиозный, хотя и может соединяться с ним.
Общение с существами иных
миров, если оно действительно возможно и совершается, само по себе может не только не приближать к Богу, но, напротив, даже угашать и душе
религиозную веру.
«Обычное представление о Боге как отдельном существе вне
мира и позади (?)
мира не исчерпывает всеобщего предмета религии и есть редко чистая и всегда недостаточная форма выражения
религиозного сознания…
С одной стороны, он разделял свойственный эпохе испуг пред Кантом, закупорившим человека в
мире явлений и провозгласившим на новых началах
религиозный агностицизм или скептицизм.
Это сеть
религиозное декадентство, импрессионизм, который может прийтись по вкусу разве только любителям «мистического анархизма» [Направление в русском символизме, связанное с именем Г. И. Чулкова (1879–1939), книга которого «Мистический символизм» вышла в С. — Петербурге в 1906 г. со вступительной статьей В. И. Иванова «Неприятие
мира».
Таким образом, оригинальные краски исторических религий обесцвечиваются, все конкретное отходит в экзотеризм, а в качестве эзотерического содержания подставляется доктрина теософического общества, столь озабоченного распространением универсального
религиозного волапюка [Волапюк (от англ, world —
мир и speak — язык) — первый искусственный международный язык, созданный в 1880 г.
Если божественный
мир действительно открывается
религиозному сознанию и трансцендентное становится ему имманентно [Ср. Шеллинг: Gott ist nicht, wie viele sich vorstellen, das Transzendente, er ist das Immanente, d.
Основное содержание
религиозного переживания, как касания
миру трансцендентному, запредельному, божественному, явным образом содержит в себе противоречие для рассудочного мышления.
Объект религии, Бог, есть нечто, с одной стороны, совершенно трансцендентное, иноприродное, внешнее
миру и человеку, но, с другой, он открывается
религиозному сознанию, его касается, внутрь его входит, становится его имманентным содержанием.
У него как бы отсутствует умопостигаемый
мир идей (София), помещающийся между Богом и
миром в системе платонизма, поэтому для Аристотеля возникает опасность полного
религиозного имманентизма, растворения Бога в
мире, миробожия.
Мистическое самоуглубление, как и расширение научного или оккультного познания, само в себе также не содержит ключа к
религиозному постижению
мира, — и оно нуждается в
религиозных аксиомах откровения, лишь чрез них живым светом загораются его богатства.
Система
религиозного монизма может принимать различные очертания в зависимости от того, в каком смысле разрешается вопрос о происхождении множественности, — бога и
мира, — в едином Ничто.
Наибольшее философское и
религиозное значение имеет, однако, не эта гипотеза метафизической катастрофы, но другая форма динамического пантеизма, согласно которой
мир есть эманация абсолютного, он происходит как излияние от преизбыточной его полноты, подобно тому как вода изливается из переполненного сосуда или солнечный свет и тепло исходят из солнца.
Исходя из своего
религиозного монизма, для которого Божество есть лишь глубина бытия, а не трансцендентное начало, открывающееся
миру, Эккегарт фактически устраняет откровение Божества в собственном смысле, заменяя его самооткровением твари («прорывом» чрез тварность); соответственно этому спиритуалистически истолковывается и евангельская история.
Мысль о творении
мира непостижимым и свободным актом Бога встречает в Беме сознательного философского и
религиозного противника.
Баадер старательно отмежевывается от
религиозного монизма и истолковывает доктрину своего учителя в смысле свободы Бога от
мира и от природы [Баадер говорит: «Я.
Учение о происхождении
мира вследствие эманации Абсолютного,
религиозный монизм, жертвует множественным или относительным в пользу Абсолютного, требует самоубийства относительного.
Она есть горний
мир умопостигаемых, вечных идей, который открылся философскому и
религиозному созерцанию Платона, исповедавшего его в своем учении, этом воистину софиесловии.
Существование
мира горнего и софийность дольнего поэтому непосредственно удостоверяется
религиозным, а затем и философским созерцанием, причем фило софия далее только развертывает его содержание и вскрывает заключенные здесь проблемы.
Религиозная ложь оккультизма, поскольку он становится суррогатом религии, состоит в молчаливом и коварном умысле через усмотрение софийности
мира и его божественности отгородиться от Бога и
религиозного, молитвенного пути к Нему.
При недолжном, неправом к ним отношении силы души
мира становятся чарами природы, орудием для колдовства, отсюда при магическом отношении к природе получается уклон в сторону
религиозных извращений.].
Эту черту, до известной степени, разделяет и языческий природный политеизм, представляющий собою, так сказать,
религиозную перифразу учения о софийности
мира и одушевленности всей твари.
Платон в «Тимее» ответил на этот вопрос
религиозным мифом о сотворении
мира Демиургом и тем самым молчаливо констатировал невозможность чисто философского ответа.
Жизнь пола с огненными ее антиномиями и трагическими надрывами есть наиболее чувствительный барометр
религиозной жизни; здесь, в незримой
миру интимности, совершаются победы и достижения, происходят поражения и срывы…
В
религиозном процессе, который и составляет существо мировой истории, дело идет о спасении от
мира, о взыскании Бога человеком («из глубины воззвах к Тебе, Господи») [Пс. 129:1.], а вместе и о спасении
мира.
Устремляясь к свету Божества, струящемуся в мироздании, язычник хочет прорваться за пределы
мира, совершить
религиозный трансценз.
Это наступает вместе с той
религиозной зрячестью, какая приходит в
мир с воплощением Слова. «Великий Пан» умер, но одновременно народился новый, преображенный Пан.
В
религиозном своем существе язычество есть познание невидимого чрез видимое, Бога через
мир, откровение Божества в твари.
Троица, — не только Сын, но и соприсущий Ему Отец, а также и Дух Св., — отпечатлела Свой образ в софийности
мира, и язычество в этом отношении есть предварение
религиозной полноты, грядущей и еще не наступившей.
В иудействе и язычестве с наибольшей силой противопоставились две антиномически сопряженные стороны
религиозного сознания, оба его полюса: трансцендентность и имманентность Бога
миру, и только христианство было в силах чрез боговоплогцение «примирить» (по слову ап. Павла) расколовшееся
религиозное самосознание.
Мало того, им же утверждается на высшей и предельной ступени та основная антиномия, которая лежит вообще в основе
религиозного самосознания: неразрывное двуединство трансцендентного и имманентного, премирность Абсолютного и откровение Бога в
мире.
А его сентиментальная quasi — христианская разновидность — «панхристизм», как вид некоего
религиозного натурализма, есть ложь и «прелесть», и это несмотря на то, что святому, победившему «
мир» и восстановившему в себе софийное целомудрие,
мир и теперь является христософиен.
Барская брезгливость в отношении к хозяйству ничего общего не имеет с той от него свободой, о которой учит Евангелие: оно хочет не пренебрежения, но духовного преодоления, выхода за пределы
мира сего с его необходимостью [Ср. в моем сборнике «Два града»: «Христианство и социальный вопрос», «Хозяйство и
религиозная личность» и др.
Ему остается чужда духовная ограниченность позитивизма, то миродовольство, которым отравлены и философия, и наука, — оно чувствует себя залетным гостем, вестником из иного
мира, и составляет наиболее
религиозный элемент внерелигиозной культуры.