Неточные совпадения
Ведь даже научная, а уж тем более философская истина не открывается людям, чуждым умственной
жизни, равным
образом и художественное творчество недоступно людям, лишенным эстетического восприятия.
Что вы знаете или мните о природе вещей, лежит далеко в стороне от области религии: воспринимать в нашу
жизнь и вдохновляться в этих воздействиях (вселенной) и в том, что они пробуждают в нас, всем единичным не обособленно, а в связи с целым, всем ограниченным не в его противоположности иному, а как символом бесконечного — вот что есть религия; а что хочет выйти за эти пределы и, напр., глубже проникнуть в природу и субстанцию вещей, есть уже не религия, а некоторым
образом стремится быть наукой…
«Ибо все вещи произошли от вечного духа, как
образ вечного; невидимая сущность, которая есть Бог и вечность, в своем собственном вожделении ввела себя в видимую сущность и открылась чрез (mit) время таким
образом, что она есть во времени как
жизнь, а время в ней как бы немо».
«Духи ангелов не от века были телесны, но от века всегда были в дереве вечной
жизни эссенции, и от века их
образ усматривался в Деве мудрости…
Духовный источник мироутверждения заключается в обращенности духа ко многому и отвращенности от Божественного единого ничто [Эта
жизнь (тварности и раздора) должна прийти в ничто… таким
образом в той же
жизни, в какой я ощущаю свою яйность (Ichheit), грех и смерть; она должна сойти в ничто, ибо в
жизни, каковая есть Бог во мне, я враждебен смерт и и греху; и по
жизни, которая есть еще в моей яйности, я чужд ничто как Божеств» (dem Nichts als der Gottheit) (IV, 359, § 63).
«Я прошу вас, — резюмирует Шеллинг, — считать установленным следующее: 1) Существо того, что Н. 3. называет Сыном, есть вечно в Боге и как поглощенное в actus purissimus божественной
жизни, само с Богом, θεός. 2) С того момента (von da), как Отец усматривает в
образах своего бытия возможность другого бытия, или того момента, как ему эти
образы являются как потенции, т. е., стало быть, от вечности, с того момента как он есть Отец, вторая потенция представляется ему как будущий Сын, он, стало быть, уже имеет в ней будущего Сына, которого он в ней наперед познает, в котором он собственно принимает план (Vorsatz) мира.
Кого Он предузнал, тем и предопределил быть подобными
образу Сына Своего (Рим. 8:29).]), но это не относится к временной
жизни, в которой, наоборот, ничего не предопределено и не решено, ибо здесь действует свобода, и от нее зависит спасение или гибель.
Подобным
образом, говорят, можно увидеть и всю
жизнь, протяженную во времени, как слитный, вневременной, единый акт, или синтез времени [Этим дается ответ на одно из возражений Аристотеля Платону, когда он указывает, что неизбежно признать идею «вечного Сократа», т. е. идею индивидуального, между тем как она по существу есть общее.
И таким
образом создается то соблазнительное раздвоение в
жизни поэта, благодаря которому он есть одновременно и вестник горнего мира, и «презреннейшее дитя мира» [Булгаков перефразирует слова А. С. Пушкина из стихотворения «Поэт» (1827):].
Эта метафизическая брезгливость особенно привилась в философии Плотина [Порфирий в «
Жизни Плотина» рассказывает: «Плотин, философ нашего времени, казалось, всегда испытывал стыд из-за того, что жил в телесном
образе…» (Диоген Лаэртский.
Эта имманентная брачность человеческого духа таит в себе разгадку творчества, которое есть не волевой акт, но духовное рождение, как об этом свидетельствует и гений языка, охотно применяющего к нему
образы из области половой
жизни.
Образ Божий дан человеку, он вложен в него как неустранимая основа его бытия, подобие же есть то, что осуществляется человеком на основе этого
образа, как задача его
жизни [Различие между
образом и подобием Божьим было сделано уже Оригеном: «Моисей, когда рассказывает о первом сотворении человека, говорит: и рече Бог: сотворим человека по
образу нашему и по подобию.
Но мог ли Бог вовсе отказаться от Своего творения, в которое Он вложил Свой
образ и Сам вдунул дыхание
жизни?
Если грехопадение сопровождалось глубоким извращением в
жизни пола, являлось прежде всего болезнью первозданного брака, то в искуплении следует видеть оздоровление природы брака, благодаря которому онтологически он становится уже «во Христа и во Церковь», соответствует его внутренней естественной норме, вытекающей из полноты
образа Божия в человеке.
По мифу Озириса, он был растерзан на куски, но тело его было собрано Изидою, а восстановлено и оживлено Гором, явившимся, таким
образом, воскресителем своего отца; также и всякий сын в обряде «отверстия уст», совершаемом над мумией, возвращает
жизнь покойнику — Озирису.
Троице для него сводится к заповеди воскрешения, во славу всемирного родства высший
образ которого дан в
жизни Св.
Бог творческим актом изводит души из места их упокоения, оживляет их, давая им силу особым
образом принимать участие в
жизни, «царствовать», т. е. направлять ее, будучи в то же время «священниками Бога и Христа».
Но особенно неразумно применять к
жизни будущего века категории нашей временности и таким
образом последнюю абсолютизировать.
Неточные совпадения
Но при всем том трудна была его дорога; он попал под начальство уже престарелому повытчику, [Повытчик — начальник отдела («выть» — отдел).] который был
образ какой-то каменной бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же, неприступный, никогда в
жизни не явивший на лице своем усмешки, не приветствовавший ни разу никого даже запросом о здоровье.
Но его спасало религиозное настроение, которое странным
образом совмещалось в нем с беспутною его
жизнью.
Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек нрава кроткого, проводивший
жизнь халатным
образом.
По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия, вследствие каких-нибудь комбинаций, никоим
образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием
жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству.
Прекрасный
образ Дуни, когда та откланялась ей с таким вниманием и уважением во время их первого свидания у Раскольникова, с тех пор навеки остался в душе ее как одно из самых прекрасных и недосягаемых видений в ее
жизни.