Неточные совпадения
Карпов: ч. III, 341, прим.), именно диалектики понятия единого, το εν, которое в одном смысле является совершенно трансцендентным бытию и есть в этом смысле
ничто, напротив, в
другом смысле оно содержит в себе все и принимает в себя все разнообразие форм.
Ведь оно не ищет
ничего, чтобы существовать или благополучно существовать или вообще иметь почву, ибо раз оно является основанием
другого, то бытие свое и благосостояние оно имеет не от
другого, — что могло бы иметь такое значение для него вне его самого?
Поэтому оно
ничего и не хочет, но есть сверхблаго (ύπεράγαθον) и благо не для самого себя, а для
других вещей, если что-либо способно принять в нем участие.
«Если ты колеблешься в своем мнении, что
ничего из этого не существует, поставь самого себя в это (στήσον σαυτόν είς ταΰτα) и смотри отсюда; но смотри так, чтобы не направлять своей мысли наружу; ибо это не лежит уже где-либо, после того как ты освободишься от
другого, но оно присуще тому, кто может его охватить, тому же, кто не может этого, не присуще (ου πάρεστιν).
Как и в прочем невозможно мыслить что-либо, если думать о чуждом и заниматься
другим, и
ничего нельзя присоединять к предмету мысли, чтобы получился самый этот предмет, — так же следует поступать и здесь, ибо, имея представление
другого в душе, нельзя этого мыслить вследствие действия представления, и душа, охваченная и связанная
другим, не может получить впечатления от представления противоположного; но, как говорится о материи, она должна быть бескачественна, если должна воспринимать образы (τύπους) всех вещей, также и душа должна быть в еще большей степени бесформенна, раз в ней не должно быть препятствия для ее наполнения и просвещения высшей (της πρώτης) природой.
Но то было само единым, не имея никакого различия ни в себе, ни с
другим, ибо
ничто не двигалось в нем, никакая похоть (θυμός), никакое желание чего-либо иного не было по его восхождении (τω άναβεβηκοτι), так же, как никакое понятие, никакая мысль, вообще не он сам, если можно так выразиться.
Хотя Он нигде, но все чрез Него, а в Нем, как не существующем,
ничто (ως μη δντι μηδέν) из всего, и напротив, все в Нем, как везде сущем; с
другой стороны, чрез Него все, потому что Он сам нигде и наполняет все как всюду сущий» (S. Maximi Scholia in 1. de d. п., col. 204–205).], αΰτΟ δε ουδέν (и именно ουδέν, а не μηδέν), как изъятое из всего сущего (ως πάντων ύπερουσίως έξηρημένων), ибо оно выше всякого качества, движения, жизни, воображения, представления, имени, слов, разума, размышления, сущности, состояния, положения, единения, границы, безграничности и всего существующего» (ib.) [Св. Максим комментирует эту мысль так: «Он сам есть виновник и
ничто (μηδέν), ибо все, как последствие, вытекает из Него, согласно причинам как бытия, так и небытия; ведь само
ничто есть лишение (στέρησις), ибо оно имеет бытие чрез то, что оно есть
ничто из существующего; а не сущий (μη ων) существует чрез бытие и сверхбытие (ΰπερεΐναι), будучи всем, как Творец, и
ничто, как превышающий все (ΰπερβεβηκώς), а еще более будучи трансцендентным и сверхбытийным» (ιϊπεραναβεβηκώς και ύπερουσίως ων) (S.
Рассуждая же в восходящем направлении (ανιόντες), скажем, что она не есть душа, или ум, не имеет ни фантазии, ни представления, ни слова, ни разумения; не высказывается и не мыслится; не есть число, или строй, или величина, или малость, или равенство, или неравенство, или сходство, или несходство; она не стоит и не движется, не покоится и не имеет силы, не есть сила или свет; не живет и не есть жизнь; не сущность, не вечность и не время; не может быть доступна мышлению; не ведение, не истина; не царство и не мудрость; не единое, не единство (ένότης), не божество, не благость, не дух, как мы понимаем; не отцовство, не сыновство, вообще
ничто из ведомого нам или
другим сущего, не есть что-либо из не сущего или сущего, и сущее не знает ее как такового (ουδέ τα οντά γινώσκει αυτόν ή αΰθή εστίν), и она не знает сущего как такового; и она не имеет слова (ουδέ λόγος αυτής εστίν), ни имени, ни знания; ни тьма, ни свет; ни заблуждение, ни истина; вообще не есть ни утверждение (θέσις), ни отрицание (αφαίρεσις); делая относительно нее положительные и отрицательные высказывания (των μετ αύτη'ν θέσεις καί οίραιρε'σεις ποιούντες), мы не полагаем и не отрицаем ее самой; ибо совершенная единая причина выше всякого положения, и начало, превосходящее совершенно отрешенное от всего (абсолютное) и для всего недоступное, остается превыше всякого отрицания» (καί υπέρ πασαν αφαίρεσιν ή υπεροχή των πάντων απλώς οίπολελυμένου και έιε' κείνα των όλων) (de mystica theologia, cap.
Идеи отрицательного богословия входят в состав каббалистического учения об абсолютном
Ничто (en-soph) [
Другое (и более точное) значение Эн-Соф — бесконечное.
И Единство зовется поэтому
Ничто, ибо дух не может найти временного образа того, что он есть; но дух хорошо чувствует, что он поддерживается
другим, чем он сам; потому то, что его поддерживает, собственно есть скорее нечто, чем
ничто; но для духа оно, конечно, есть
ничто по образу своего бытия» (I, 161–162).
Ее глубина и ее познанное
ничто влечет в себя несозданную, открытую бездну, и так одна бездна втекает в
другую бездну и становится единым единством (ein einiges Eins),
ничто в
другом ничто.
Поэтому, в зависимости от того или
другого значения отрицания, и соединение не и да,
ничто и нечто, в обоих случаях получает совершенно различный онтологический смысл — именно или антиномический, как некая coincidentia oppositorum, или диалектический, как внутренняя связанность сополагающихся и взаимно обусловливающихся диалектических моментов.
Ничто образует собой начальный момент диалектики бытия, к которому она прикрепляется и к которому возвращается; он соответствует наибольшей общности, недифференцированности, невыявленности бытия, но в то же время находится еще вполне в его плоскости, —
другими словами,
ничто есть.
Поэтому-то на пути от
ничто к нечто, от небытия к бытию, нет скачка или транценза, метафизического μετάβασις είς άλλο γένος, [Переход в
другое состояние (греч.).], не зияет hiatus, ибо и
ничто, и что, — и бытие, и небытие, одинаково есть бытие в разных диалектических моментах его самоопределения.
Если мир не сотворен, но диалектически возникает в абсолютном и ему единосущен, то он, следовательно, вечен и субстанциален в своей основе; с
другой же стороны, и бог здесь не абсолютен и самоосновен в своем бытии, но рождается или происходит в абсолютном Ничто-все.
Бог есть также лишь положение или модус абсолютного
Ничто, так сказать, абсолютное, обращенное к миру, космическая его ипостась, причем
другим таковым же модусом является мир, и эта одинаковая модальность бога и мира, и их в этом смысле единосущность придает им в равной степени, хотя и в разном смысле, характер преходящести, относительности: «и бог проходит», по классической формуле Эккегарта.
С одной стороны, мир есть само абсолютное, как его модус, а с
другой, в мире
ничего не совершается и не происходит, ибо он лежит не вне абсолютного, но есть оно же само, в состоянии некоторой ущербности.
А сила свободного наслаждения (Lust) есть Бог, который изводит Schuf, и то и
другое вместе называются словом Fiat, т. е. вечное слово, которое творит там, где
ничего нет, и есть первичное состояние природы и всех существ [V, 13, § 8.].
«Бог одинаково живет во всех вещах, а вещь
ничего не знает о Боге; и Он не открывается вещи, а она получает от Него силу, но по своему свойству, — или от его любви, или от его гнева; и от чего она берет ее, то и обнаруживается вовне, и если есть благо в ней, то для злобы оно как бы закрыто, как вы можете видеть на примере куста шиповника; еще более на
других колючих вещах: из него ведь вырастает прекрасный душистый цветок, и в нем лежат два свойства любовное и враждебное, какое побеждает, то и дает плод» [IV, 343–344, § 49.].
Здесь приличествует лишь благоговейное безмолвие пред непостижной, в недрах Абсолютного совершающейся тайной, и нет
ничего более безвкусного, как разные рациональные «дедукции» творения, претензии «гнозиса», все равно метафизического или мистического [В чрезмерном «дедуцировании» творения и, следовательно, в рационализме повинен и Вл. Соловьев, следующим образом рассуждающий об этом: «Если бы абсолютное оставалось только самим собою, исключая свое
другое, то это
другое было бы его отрицанием, а, следовательно, оно само не было бы абсолютным» (Органические начала цельного знания.
Абсолютное оставляет
ничем не возмущаемый покой абсолютности своей, полагая в себе
другой центр, вводя в себя начало относительности.
Другая возможность, дли нас единственно допустимая, состоит в том, что мир создан из
ничего в смысле укона, и потому первым, основным и существенным актом творения было облечение его меоном.
О бытии и
ничто следует сказать то же, что было сказано выше о непосредственности и опосредованности (заключающем в себе некое соотношение
друг с
другом и, значит, отрицание), а именно, что нет
ничего ни на небе, ни на земле, что не содержало бы в себе и
ничто».…
Это существо едино и постоянно и остается всегда; это единое — вечно; всякое движение, всякий образ, все
другое есть суета, есть как бы
ничто, да, именно
ничто есть все вне этого единства».
Он чтит природу твари, которая есть
ничто, больше собственной мощи, ибо хочет Себя в творении, в нем, — в
другом, желая иметь
друга, независимого по отношению к Себе, хотя и всецело Ему обязанного бытием.
Среда
ничто дифференцирует всеединство во множественность, поэтому каждое отдельное что находит себя охваченным
другими что, на которые распадается все, — иначе сказать, оно находит все как внешнюю для себя границу или принудительную данность, которая противостоит, является объектом для преодоления.
С одной стороны, оно есть
ничто, небытие, но, с
другой — оно же есть основа этого становящегося мира, начало множественности или метафизическое (а затем и трансцендентальное) место этого мира, и в этом именно смысле Платон и определяет материю как «род пространства (το της χώρας), не принимающий разрушения, дающий место всему, что имеет рождение» (52 а) [Ср. там же. С. 493.].
Поэтому все ее проявления ложны: когда кажется большой, она мала, когда больше, то меньше, ее сущее в воображении есть не сущее, убегающее, как игрушка, почему и то, что кажется происходящим в ней, суть игрушки, образы в образе, как предмет в зеркале, который, находясь в одном месте, отражается в
другом, кажущемся наполненным, не имеющем
ничего, но кажущемся всем.
Плотин в более пространной и запутанной форме дает, по существу, такую же характеристику материи, что и Платон, причем и он вскрывает антиномию этого понятия, которое зыблется между
ничто и нечто, ουκ δν и μη öv, и отливает цветами того и
другого.
Слушая Перикла и
других искусных ораторов, я находил их красноречивыми, но не испытывал
ничего подобного: не приходила в волнение моя душа и не испытывала негодования против собственного своего рабского существования.
Актуализация
ничто полагает начало тому множественному, хаотизированному бытию, которое во всех
других отношениях есть небытие.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило
ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от
друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и
друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей
ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И
ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был,
друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Мой бедный Ленский! за могилой // В пределах вечности глухой // Смутился ли, певец унылый, // Измены вестью роковой, // Или над Летой усыпленный // Поэт, бесчувствием блаженный, // Уж не смущается
ничем, // И мир ему закрыт и нем?.. // Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас. // Врагов,
друзей, любовниц глас // Вдруг молкнет. Про одно именье // Наследников сердитый хор // Заводит непристойный спор.
Предметом став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в том) // Между людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, // Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке
друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, //
Ничем заняться не умел.