Неточные совпадения
Пусть духовное существо современности изъязвлено
проблемами и источено сомнениями, но и в ее сердце
не оскудевает вера, светит надежда.
Наибольшую близость наша
проблема имеет к содержанию третьей критики Канта, именно к анализу эстетического суждения, облеченному в чрезмерно схоластическую и
не соответствующую своему предмету форму.
В своем отношении к общей
проблеме религии Кант был ослеплен и загипнотизирован собственной религиозной доктриной и потому
не мог посвятить трансцендентальному исследованию этой
проблемы того внимания, которого именно от нею требовала бы логика трансцендентализма и простая последовательность.
Кант является, конечно,
не единственным, кому доктринальная предубежденность закрывает глаза на самостоятельную
проблему религии.
Для того чтобы поставить трансцендентальную
проблему религии, нужно только
не иметь никакой предубежденности, ни метафизической или спекулятивной, ни догматической, ни эмпирической: нужно смотреть на жизнь открытыми, простыми глазами и уделить всемирно-историческому факту религии то внимание, которое ему естественно принадлежит, даже хотя бы в силу ее распространенности.
В замкнутом субъективизме, имманентизме и психологизме неповинна поэтому даже и эта религия, как бы ни было скудно ее положительное учение о Боге [На это справедливо указывает Гартман, у которого вообще мы находим чрезвычайно отчетливую постановку
проблемы религии в ее общей форме: он устанавливает, что «всякий объект религиозной функции есть бог; бог есть
не научное, но религиозное понятие; наука может заниматься им, лишь поскольку она есть наука о религии.
Они будут правы в своем упреке, если только и сами
не будут забывать, что в этих понятиях и для них самих
не содержится никакого определенного смысла, — он вкладывается только данной философемой; другими словами,
проблема трансцендентного (и соотносительного с ним имманентного) представляет собой последнюю и наиболее обобщающую
проблему философии и, следовательно, уже включает в себя всю систему.
Совместим ли догматизм религии с священнейшим достоянием философствования, его свободой и исканием истины, с его правилом — во всем сомневаться, все испытывать, во всем видеть
не догмат, л лишь
проблему, предмет критического исследования?
Откровения же философии суть для нее лишь темы и
проблемы, ранее критического исследования
не имеющие никакой философской значимости.
Возвращаясь к нашей исходной
проблеме — возможна ли религиозная философия и как она возможна, — мы должны настойчиво указать, что если действительно в основе философствования лежит некое «умное ведение», непосредственное, мистически-интуитивное постижение основ бытия, другими словами, своеобразный философский миф, хотя и
не имеющий яркости и красочности религиозного, то всякая подлинная философия мифична и постольку религиозна, и потому невозможна иррелигиозная, «независимая», «чистая» философия.
В царственной свободе, предоставленной человеку, полноте его богосыновства ему предоставлено самое бытие Бога делать
проблемой, философски искать Его, а следовательно, предоставлена и полная возможность
не находить и даже отвергать Его, т. е. вместе с философским благочестием заложена возможность и философского нечестия.
Так математик может разбить данную площадь в целях ее измерения на какие угодно фигуры и применить при этом какие угодно формулы — в этом заключается свобода «порождения» для его мышления, но он все-таки имеет перед собой определенную, ему данную
проблему, которая может притом оказаться и
не вполне разрешимой.
Антиномия
не означает ошибки в мышлении или же общей ложности
проблемы, гносеологического недоразумения, которое может быть разъяснено и тем самым устранено.
Можно сказать, что религиозная философия
не знает более центральной
проблемы, нежели о смысле божественного Ничто.
Попытка во что бы то ни стало осилить рационально недомыслимую тайну Божества в мире, сделать ее понятной неизбежно ведет либо к противоречиям, либо же к явному упрощению и снятию
проблемы (как в монизме); вот почему непротиворечивой рациональной метафизики, имеющей дело с предельными
проблемами мирового бытия, никогда
не бывало да и быть
не может.
Однако этот диалектически-мистический фокус, снимая антиномию, уничтожает вместе с тем ту самую
проблему, которую хочет решать, ибо для диалектического монизма
не существует ни Бога, ни мира, ни Абсолютного, ни относительного в их противопоставлении.
Вопрос о времени происхождения времени неизбежно возникает, если ставить
проблему времени в плоскости логики времени, которая необходимо требует прежде и после: в них оно никогда
не может остановиться в своем беге.
В свое время «антитезу между номинализмом и реализмом» пытался, подобно Булгакову, примирить Абеляр, решивший
проблему универсалий в духе концептуализма: понятия
не имеют самостоятельной онтологической реальности, но воспроизводят объединяемые в человеческом уме сходные признаки единичных вещей.
Перед этой
проблемой в естественном и законном бессилии остановилась античная философия, как неизбежно останавливается и всякая «чистая философия», заведомо
не занимающаяся мифологизированием.
Но и пусть это остается противоречием для разума, мудрее этого противоречия он
не может ничего измыслить для решения
проблемы.
Между тем здесь имеется серьезная и глубокая
проблема, которая еще
не подвергалась в христианстве надлежащему обсуждению.
Однако если брать
не все содержание этого глубокого учения в полном составе, но лишь центральную ею идею — «проект» воскрешения, то нетрудно видеть, что в ней ставится
проблема о пределах хозяйства.
Туман, конечно,
не случайно клубящийся именно около этой стороны теургической
проблемы и заволакивающий действительные ее очертания, должен быть с особенной настойчивостью рассеян.
Искусство знало, что служит Богу, и пред ним
не становилась
проблема оправдания искусства,
не возникала потребность отдать себе отчет в своих путях и целях.
Ибо как ни грандиозно это событие для России и для всего мира, но для
проблемы власти и религиозных ее перспектив оно
не имеет решающего значения.
Отыскивая причины социального зла в несовершенствах той или иной социальной функции, социологи обычно совсем
не видят его общих и глубоких корней, страдают в понимании
проблемы зла социологическим дальтонизмом и ограниченностью.
В нем действительно
не дается еще ответа на религиозную
проблему общественности, в которой речь идет столько же о равенстве, сколько и об иерархическом различии человечества, или, иначе выражая ту же мысль,
не только о духовном, но и о душевном человеке, в состав которого входит и его мистическая органичность.
Социологизм в теории и в жизни, сам того
не сознавая, будит жажду религиозной общественности, ставит
проблему об органическом иерархизме, о софийном просветлении социального тела.
Однако такая общественность, хотя внешне и облеченная в религиозную оболочку, но внутренне отнюдь
не просветленная, никоим образом
не представляет разрешения нашей
проблемы, почему все эти вожделения реставрации и реакции являются сентиментальной фальшью.
Проблема не была выявлена и поставлена во всей остроте, она маскировалась некоторой гетерономией общественности, подчиняемой нормам религиозного характера.
«Секуляризация» общественности принесла для нее автономию, а вместе и поставила пред религиозным сознанием ее
проблему, которая ранее и
не могла ощущаться как таковая.
Не, гуманизмом создано это мощное тело общественности, занявшей столь исключительное место в гуманистической религии человекобожия, но им придана
проблеме общественности специфическая религиозная острота, и нельзя отрицать, что она требует для себя религиозного разрешения.