Неточные совпадения
Если бы
не было различения добра и зла,
не было бы зла, то никогда бы
не возникла ни
проблема теодицеи, ни
проблема этики.
Можно
не соглашаться с взглядами Маркиона, [См. лучшую из книг Гарнака «Marcion».] гностиков, манихеев, но нельзя
не отнестись с уважением к тому, что их так мучила
проблема зла.
Но
проблема этики
не может быть даже поставлена, если
не признавать, что возникло различение между добром и злом, и возникновению этого различения предшествует состояние бытия «по ту сторону добра и зла», или «до добра и зла».
Традиционная теодицея, в сущности, совсем
не разрешает
проблему зла.
Проблема зла парадоксальна для нашего сознания, чего
не хочет признать рациональная теология.
Этика может быть совершенно равнодушной к
проблеме зла и нимало ей
не мучиться, потому что она остается замкнутой и самодовольной в своих законах и нормах и верит, что «добро» всегда право по отношению к самому факту существования «зла».
Мучительность и глубина
проблемы зла
не в самом факте существования зла наряду с добром и злых наряду с добрыми, а в оправданности добра и добрых перед лицом зла и злых.
Я говорил уже в первой главе, что
проблема человека
не может быть подменена ни
проблемой субъекта, трансцендентального сознания, ни
проблемой души, психологического сознания, ни
проблемой духа, ни
проблемой идеальных ценностей, идей добра, истины, красоты и пр.
Но у него по-новому поставлена
проблема личности,
не без влияния М. Шелера.
И в
проблеме отношения воли Божьей и свободы человеческой Н. Гартман
не считается со всей сложностью религиозной и теологической мысли.
Философия немецкого идеализма неблагоприятна для личности и
не ставила
проблему личности.
Дюркгейм, Леви-Брюль делают интересные и важные исследования, но они
не имеют прямого отношения к этике, проходят мимо основной этической
проблемы.
Когда Вестермарк говорит, что нравственные эмоции возникли из ressentiment, он высказывает интересную социально-психологическую мысль, которая находит себе подтверждение в современной психопатологии, но это
не имеет никакого отношения к
проблеме добра и зла, возникновению нравственного различения и оценки.
Социологи бьются над разрешением
проблемы древнего ужаса перед кровосмешением и разрешить ее
не могут.
В этом Фрейд совершенно прав, хотя он и
не понимает метафизической и религиозной глубины
проблемы.
Но сама
проблема пола
не была решена.
Религиозная и метафизическая
проблема свободы, в которую вкоренена и этическая
проблема свободы, совсем
не совпадает с традиционно школьной
проблемой свободы воли.
Но острота переживания
проблемы добра и зла есть острота переживания зла, ибо само добро
не дает этой остроты переживания.
Индивидуальности для кантовской этики
не существует,
не существует неповторимо-индивидуальной нравственной
проблемы, требующей неповторимо-индивидуального, т. е. творческого, нравственного разрешения.
Для всякого чуткого человека ясно, что невозможно довольствоваться законом, что добро законническое
не разрешает
проблемы жизни.
По-новому выдвигает эту
проблему Гейдеггер в «Sein und Zeit», но у него время связано с заботой, а
не с творчеством.
Основная
проблема о творчестве
не только
не была раскрыта и решена христианством, но
не была даже поставлена в религиозной глубине, она ставилась лишь как оправдание культуры, т. е. во вторичном плане, а
не как
проблема отношения между Богом и человеком.
Проблема очень запутывается для этики тем, что происходит как бы столкновение ценностей, которые признаются нравственными, с ценностями, которых
не хотят именовать нравственными, напр. ценностями познавательными, эстетическими или эротическими.
Но
проблема правды и лжи есть
не нормативно-законническая
проблема, а
проблема онтологическая, и она совсем
не разрешается моралистическим педантизмом.
Величайшая этическая
проблема заключается в том, как «добро» сделать огненным, творческим, способным к активной духовной борьбе, осоленным, как
не допустить «добро» до пресности, скучности и в конце концов пошлости.
Отрицать войну с точки зрения нравственного абсолютизма очень легко, и мучительная
проблема этим совсем
не решается, а просто снимается с совести.
Это
не есть чисто этическая
проблема.
Проблема труда в глубине ее еще
не существует ни для идеологии капитализма, ни для идеологии социализма.
На почве идеологии буржуазно-капиталистической и социалистически-капиталистической
не может быть даже поставлена внутренняя
проблема труда, ибо для них
не существует личности как верховной ценности; ценность личности, ее внутренней жизни и судьбы, заслонена и задавлена ценностями хозяйственно-экономических благ, ценностями хозяйственной мощи общества или справедливым распределением в нем хозяйственных благ.
Материалистический социализм совсем
не понимает серьезности и трагичности этой
проблемы, он знает только одну ценность — ценность социальной справедливости и социального благосостояния и благополучия.
Но любовь никак
не связана с родом и обществом, и о ней обычно ничего
не говорят в традиционных этиках, которые лишь трактуют
проблему брака и семьи.
Тут
не было никакого прикосновения к глубочайшей
проблеме смерти, основной для сознания религиозного, и особенно христианского.
Проблема смерти есть
не только
проблема метафизики, она также есть
проблема более углубленной, онтологической этики.
Школьный спиритуализм
не есть решение
проблемы смерти и бессмертия, это совершенно отвлеченная, кабинетная, нежизненная теория.
Совершенно так же
не только
не решает, но и
не ставит
проблемы смерти и бессмертия идеализм.
Но трагическая
проблема смерти есть
проблема личности, а
не рода, и она переживается со всей остротой, когда личность переживает себя и сознает себя подлинным бытием и носителем жизни.
Философская этика совсем
не интересовалась
проблемой ада.
Между тем как ад есть
не только конечная
проблема этики, но основная ее
проблема, без решения которой этика остается поверхностной.
Это нисколько
не снимает самой
проблемы ада и
не притупляет ее мучительности.
И вся
проблема в том, как избежать ада,
не отказываясь от оценки и различения.
Все антиномии, связанные с
проблемой свободы и необходимости,
не только переносятся на природу ада, но и очень обостряются в применении к ней, порождая новые затруднения.
Его хотят и его утверждают и те, которые никогда
не размышляют о таких теологических
проблемах, как ад.
Проблема ада есть предельно иррациональная
проблема и
не поддающаяся никакой рационализации.
Проблема победы над темными силами ада совсем
не есть
проблема Божьего милосердия и всепрощения, ибо Божье милосердие и всепрощение безграничны, а есть
проблема о том, как Бог может победить темную свободу твари, от Бога отвратившуюся и Бога возненавидевшую.
Проблема ада есть предельная тайна,
не поддающаяся рационализации.
Но еще важнее для нашей
проблемы то, что люди, слишком счастливые, успокоенные, удовлетворенные,
не страдающие, вызывают подозрение в недостаточной глубине, в ограниченности их стремлений, в равнодушии к горю людей, в самодовольстве.
Этика приходит к этой
проблеме, но разрешить ее
не может.
Идея второго добра, или сверхдобра, рождается
не из равнодушия к злу, а из мучительного и глубокого переживания
проблемы зла.
Первое добро
проблемы зла
не решает.