Неточные совпадения
Это
приходится сказать даже о Платоне, явившем недосягаемые образцы философской поэзии в своих диалогах, где
не столько доказуется истина, сколько показуется ее рождение.
Однако в таком случае им
пришлось бы прежде всего обманывать и самих себя, ибо сами-то они верили в мифы, придавали объективное значение их содержанию, отнюдь
не считая его только порождением поэтической фантазии.
Мы
не ставим себе задачу проследить здесь судьбы отрицательного богословия в новой философии, ибо для этого, в сущности,
пришлось бы написать полную ее историю; кроме того, ясно, что метафизический, а тем более научный рационализм, в ней господствовавший, менее всего ему благоприятствовал.
Интуиция тварности, имеющая столь первостепенное значение в религии, вообще с трудом переводится на язык религиозной философии, ибо последней здесь
приходится не «дедуцировать» понятия, но давать лишь философский пересказ религиозного переживания.
С одной стороны, он есть некое
не по отношению к этом/ миру, так что в применении к нему
приходится пользоваться методом отрицательного богословия.
Поэтому одновременно
приходится утверждать, что мир есть София в своей основе и
не есть София в своем состоянии.
Безбожной философии,
не признающей божественной тайны,
приходится или вовсе обойти этот вопрос, как это, в сущности, и делает вся новая философия, или же маскировать его неразрешимость, т. е. апеллировать к иррациональному, логически
не дедуцируемому началу (Гартман и Шопенгауэр).
Такое сущее ничто, бытийствующее небытие
не может быть уловлено чувством, а только постулировано мыслию, да и то лишь при том условии, если она попытается выйти из себя, как выражается Платон, посредством «незаконнорожденного суждения» (λογισμω τινι νόθω), для этого надо начисто отмыслить всякое небытие, но и при том все-таки
не получится простого, чистого ничто, окончательной пустоты:
приходится как бы заглянуть за кулисы бытия, или, оставаясь на лицевой поверхности его, ощупать его изнанку.
Однако это значило бы
не только экзегетически насиловать данный новозаветный текст, но и
не считаться со всем духом Ветхого Завета, с его явным телолюбием и телоутверждением;
пришлось бы, в частности, сплошь аллегоризировать и священную эротику «Песни Песней», которая отнюдь
не представляет собой одну лишь лирику или дидактику, но проникнута серьезнейшим символическим реализмом.
Нужно было бы перешагнуть, далее, и через учение Церкви о таинстве брака, а вслед за тем
пришлось бы выключить за пределы принципиально допустимого в христианстве и все то отношение Церкви к природной плоти, которое находит выражение в литургических тайнодействиях, и
не только в св.
Как художественно и прочно построился бы мир диалектикой Гегеля, если бы
не было нужды еще «дедуцировать» материальное «инобытие» духа, презираемую эмпирию, у которой
приходится делать тайные позаимствования!
Еще в большей мере то же
приходится сказать относительно эпохи Возрождения, которая, при всей искренности своего увлечения древностью в эстетическом, филологическом, научном, философском отношениях, осталась ей духовно чужда, если
не враждебна.
Вспомним, что даже самим апостолам в начале их проповеди
пришлось не без труда преодолевать в себе самих предубеждение против «необрезанных».
Если же видеть здесь «проект» чуда, совершаемого искусством, причем самому художнику усвояется роль теурга или мага, тогда
приходится видеть здесь типичный подмен софиургийной задачи эстетическим магизмом, причем соблазн лжемессианизма ведет к человекобожию и люциферизму (
не без явного влияния теософических идей).].
И на власти тяготеет проклятие, как и на земле, и человечеству в поте лица
приходится нести тяготу исторической власти со всеми ее скорпионами во имя того, что начальник все-таки «
не без ума носит меч» [Неточная цитата из Послания к Римлянам: «начальник…
не напрасно носит меч» (13:4).].
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь
не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
Неточные совпадения
Если бы даже
пришлось вести дело с дураками круглыми, он бы и тут
не вдруг начал.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае
не должен ссориться с своим героем: еще
не мало пути и дороги
придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это
не безделица.
Досада ли на то, что вот
не удалась задуманная назавтра сходка с своим братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком, где-нибудь во царевом кабаке, или уже завязалась в новом месте какая зазнобушка сердечная и
приходится оставлять вечернее стоянье у ворот и политичное держанье за белы ручки в тот час, как нахлобучиваются на город сумерки, детина в красной рубахе бренчит на балалайке перед дворовой челядью и плетет тихие речи разночинный отработавшийся народ?
— Нехорошо, нехорошо, — сказал Собакевич, покачав головою. — Вы посудите, Иван Григорьевич: пятый десяток живу, ни разу
не был болен; хоть бы горло заболело, веред или чирей выскочил… Нет,
не к добру! когда-нибудь
придется поплатиться за это. — Тут Собакевич погрузился в меланхолию.
— Он к тому
не допустит, он сам приедет, — сказал Чичиков, и в то же время подумал в себе: «Генералы
пришлись, однако же, кстати; между тем ведь язык совершенно взболтнул сдуру».