Неточные совпадения
Как я могу простить то, чего я
не умею
понять!
Единственный раз в жизни
понимал я, что значит любить
не человеческой, себялюбивой и корыстной любовью, но божескою, какою Христос нас любит.
Вера в этом смысле есть антиципация [Антиципация (от лат. anticipo-предвосхищаю) — в самом общем смысле слова означает способность предвосхищения (чаще всего какого-либо события).] знания: credo ut intelligam [Верю, чтобы
понимать (лат.) — изречение, предписываемое Ансельму Кентерберийскому (1033–1109).], хотя сейчас и
не опирающаяся на достаточное основание: credo quia absurdum [Верю, ибо это нелепо (лат.) — слова, предписываемые Тертуллиану.].
Августин (Исповедь), Томас Карлейль (S. Resartus), Паскаль (Мысли), Л. Толстой (Исповедь), Достоевский (Pro и contra в «Братьях Карамазовых») и др., если каждый из нас заглянет в свою собственную душу, рвущуюся к Богу среди мрака сомнений, душевной немощи и отяжеления, мы
поймем, какой актуальности требует вера, притом
не только в первые моменты своего зарождения, но и в каждый миг своего существования.
Нельзя
не признать, что учение Шлейермахера носит явные черты двойственности, которая позволяет его истолковывать и как философа субъективизма в религии (как и мы
понимаем его здесь вслед за Гегелем) [Бывает, что «я» находит в субъективности и индивидуальности собственного миросозерцания свое наивысшее тщеславие — свою религию», — писал о Ф. Шлейермахере Гегель в «Лекциях по истории философии» (Гегель. Соч. М.; Л., 1935.
Добро — от Бога, Он есть источник Добра, но Бог
не есть Добро, если
понимать его в ограничивающем и исключительном смысле, — Бог выше Добра и в этом смысле остается свободен и от Добра.
Однако эта противоречивость становится совершенно естественной, если
понять кантовское учение в его надлежащем смысле —
не как философему, но как миф или религиозное постижение, ибо в противоречивом с точки зрения спекулятивной философии определении трансцендентно-имманентного, Ding an sich, именно и выражается самое существо религиозного переживания.
Чтобы
понять значение культа, нужно принять во внимание его символический реализм, его мифотворческую энергию: для верующих культ
не есть совокупность своевольно избранных символов, но совершенно реальное богодейство, переживаемый миф или мифологизирование действительности.
Рассуждая же в восходящем направлении (ανιόντες), скажем, что она
не есть душа, или ум,
не имеет ни фантазии, ни представления, ни слова, ни разумения;
не высказывается и
не мыслится;
не есть число, или строй, или величина, или малость, или равенство, или неравенство, или сходство, или несходство; она
не стоит и
не движется,
не покоится и
не имеет силы,
не есть сила или свет;
не живет и
не есть жизнь;
не сущность,
не вечность и
не время;
не может быть доступна мышлению;
не ведение,
не истина;
не царство и
не мудрость;
не единое,
не единство (ένότης),
не божество,
не благость,
не дух, как мы
понимаем;
не отцовство,
не сыновство, вообще ничто из ведомого нам или другим сущего,
не есть что-либо из
не сущего или сущего, и сущее
не знает ее как такового (ουδέ τα οντά γινώσκει αυτόν ή αΰθή εστίν), и она
не знает сущего как такового; и она
не имеет слова (ουδέ λόγος αυτής εστίν), ни имени, ни знания; ни тьма, ни свет; ни заблуждение, ни истина; вообще
не есть ни утверждение (θέσις), ни отрицание (αφαίρεσις); делая относительно нее положительные и отрицательные высказывания (των μετ αύτη'ν θέσεις καί οίραιρε'σεις ποιούντες), мы
не полагаем и
не отрицаем ее самой; ибо совершенная единая причина выше всякого положения, и начало, превосходящее совершенно отрешенное от всего (абсолютное) и для всего недоступное, остается превыше всякого отрицания» (καί υπέρ πασαν αφαίρεσιν ή υπεροχή των πάντων απλώς οίπολελυμένου και έιε' κείνα των όλων) (de mystica theologia, cap.
Но единство есть имя Бога
не в том смысле, как мы
понимаем единство.
Ибо кто мог бы
понять неименуемое единство, которое бесконечно предшествует всякому противоречию, где все без сложности совокуплено в простоте единства, без другого и противоположности, где человек
не отличается от льва, а небо
не отличается от земли, и тем
не менее каждое существует самым подвижным образом,
не в своей конечности, но как само величайшее единство!
В поучениях Симона бен Иохай (в Idra Kaba) читаем [Цит. у Ad. Franck. La Kabbale, 1843. Paris, стр.173 и cл.]: «Прежде чем сотворить какую-нибудь форму в этом мире, прежде чем произвести какое-либо изображение, Он (Бог) был один, без формы,
не уподобляясь ничему. И кто мог бы
понять Его, каким Он был тогда, пока Он
не имел формы?.. Эн-соф
не имеет в этом состоянии ни формы, ни образа;
не существует никакого средства его
понять, никакого способа его познать»…
«Сефиры (энергии Божества, лучи его) никогда
не могут
понять бесконечного Эн-соф, которое является самым источником всех форм и которое в этом качестве само
не имеет никаких: иначе сказать, тогда как каждая из сефир имеет хорошо известное имя, оно одно его
не имеет и
не может иметь. Бог остается всегда существом несказанным, непонятным, бесконечным, находящимся выше всех миров, раскрывающих Его присутствие, даже выше мира эманации».
Это есть то ничто, о котором говорит св. Дионисий, что Бог
не есть все то, что можно назвать,
понять или охватить: дух при этом совершенно оставляется. И если бы Бог захотел при этом его совершенно уничтожить, и если бы он мог при этом вполне уничтожиться, он сделал бы это из любви к ничто и потому, что он слился с ним, ибо он
не знает ничего,
не любит ничего,
не вкушает ничего, кроме единого» [Vom eignen Nichts, Tauler's Predigten. Bd. I, 211.].
Бог
не есть ни то, ни это, и вообще никакая из вещей, о которых можно говорить, показать, написать, услыхать и которые можно
понимать чувствами, показывать, видеть или высказывать.
Никто
не может познавать ее, кроме ее самой: понеже никакая тварь
не может
понять бесконечного, неисследимого и непостижимого Творца.
Как нужно
понимать божественное ничто в учении Беме: как трансцендентное НЕ-что, или как эккегартовское Gottheit, или как гегелевское диалектическое ничто, из которого вытекает с необходимостью все и в котором завито это все, или как спинозовскую субстанцию, лежащую в основе модусов, или как плотиновское Единое, из которого эманирует мир?
Присутствие Бога в твари, вечность во временности, нужно
понимать как теофанию, преломление в призме времени вечно сущего, которое посылает свет и тепло всему, подобно солнцу, само ни в чем
не нуждаясь, ничего
не принимая и
не теряя.
Однако это промыслительство
не следует
понимать в смысле механической предетерминированности, уничтожающей творчество и свободу и превращающей мир в часовой механизм, а Божество в своевольного и капризного тирана, создающего себе живые игрушки.
Поэтому аскетический мотив учения Платона следует
понимать не в смысле метафизического осуждения тела, но как требование практического, религиозно-этического аскетизма, — во имя борьбы с греховной плотью ради победы духа, приводящей к просветлению и тела.
Понять это
не трудно: ведь неоплатоники боролись за безнадежное дело, — религия язычества уже была сокрушена крестом, и попытки ее спасти, как бы они ни были философски гениальны, все же являлись порождением духовной реакции и обречены были на неудачу.
«Итак, мыслимое по противоположности с добром по сущности
не существует, так как что
не существует само в себе, то
не существует совсем: следовательно, зло есть
не бытие, а отрицание бытия. Мы
понимаем зло
не как нечто самостоятельное в нашей природе, но смотрим на него, как на отсутствие добра» [См. Несмелое, цит. соч. 407–410, 500.].
Образ Божий в человеке надо
понимать реалистически, как некоторое повторение, которое ни в каком случае
не есть тожество с Первообразом, напротив, непреходимо от него отличается, но в то же время существенно ему причастно.
Церковь
не содержит догматического определения о том, как именно следует
понимать это наитие Св.
Односторонность и бедность розановского восприятия пола состоит в том, что он знает его только в coitus'e,
понимает лишь натуралистически и биологически, хотя при этом он и углубляет мистически биологию, как это еще
не снилось самим биологам.
Это превращение мужского начала в женское так болезненно, что, если бы люди могли составить себе об этом идею, они
поняли бы, что с этим
не сравнится никакая физическая боль».].
Бог лишил их и «плодов древа жизни», ибо они могли бы давать лишь магическое бессмертие; без духовного на него права, и оно повело бы к новому падению [Как указание опасности новых люциферических искушений при бессмертии следует
понимать печальную иронию слов Божьих: «вот Адам стал как один из нас, зная добро и зло; и теперь как бы
не простер он руки своей, и
не взял также от древа жизни, и
не вкусил, и
не стал жить вечно» (3:22).].
Но завистливый себялюбец
не мог
понять безмерности любви — смирения Божия, самоуничижения Божия из любви к твари, как
не умел оценить и благородства человеческого духа, в котором бессмертной красой сиял образ Божий.
Но они, познав Бога,
не прославили Его как Бога, и
не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих… заменили истину ложью и служили твари вместо Творца» (1:21-5).] (
понимая под ним «естественные» религии, т. е. все, кроме иудео-христианства), обе же задачи одновременно разрешаются в откровенной религии Ветхого и Нового Завета.
Область постижений язычества, со всей их правдой и ложью, широтой и ограниченностью, была прежде всего запрещена иудейству, и это запрещение даже
не позволяло к нему и присмотреться достаточно близко, чтобы оценить справедливее и
понять шире.
Но он думает при этом о воскрешении именно этой плоти и на этой земле, иначе трудно
понять его мысль (хотя он и высказывает негодование, встретив подобное ее понимание в письме Вл. Соловьева [Имеется в виду недатированное письмо В. С. Соловьева к Η. Φ. Федорову, в котором он писал, что «простое физическое воскресение умерших само по себе
не может быть целью…
Далеко
не многие
понимают, что художественное мироощущение с его критерием эстетически составляет принадлежность
не только служителей искусства и его ценителей, но прежде всего и в наибольшей степени тех, кто самую жизнь свою делают художественным произведением, — святых подвижников.
Однако для Бога в Его промышлении о мире всемогущество
не существует только как власть, в качестве «отвлеченного начала» [Термин В. С. Соловьева, под которым он
понимает ложные и бесплодные принципы современной ему западной философии.
Если же
понять здесь «вечность», как она обыкновенно понимается, в смысле дурной бесконечности, то это обозначало бы совсем
не вечность, как особое качество, но именно временность, лишь
не имеющую определенного конца.
Его можно
понимать не как установление определенного догматического мнения, которого вообще
не существует и до сих пор, но как педагогическую меру церковной дисциплины.].
Неточные совпадения
Янтарь на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) //
Не мог
понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав // В сем случае совсем неправ.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак
понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу
понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Ее тревожит сновиденье. //
Не зная, как его
понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна хочет отыскать. // Татьяна в оглавленье кратком // Находит азбучным порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека
не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о том.
Мечтам и годам нет возврата; //
Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И, может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит
не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: //
Не всякий вас, как я,
поймет; // К беде неопытность ведет».