Неточные совпадения
Религия
не есть только музыка души, она звучит для меня, но и вне меня,
надо мною, она
не субъективна, но объективна, вернее, субъективно-объективна.
Для того чтобы схемы понятий наполнялись жизненным содержанием и в сети разума уловлялась действительная, а
не воображаемая рыба,
надо, чтобы познание имело орган такого удостоверения действительности, чувство реальности, которая
не разлагается на отдельные признаки вещи, но их связывает собой в бытии.
Теперешний человек соответствует настоящей стадии в развитии земли; предыдущие ступени его существования духовно и физически отличаются от теперешней, и еще более
надо это же сказать про последующие мировые эпохи: человек есть только звено, его
не было и он должен быть преодолен; эволюция ведет
не к сверхчеловеку, но от человека и за человека.
Т. 1. С. 140).], и, чтобы
не подвергнуться очистительной и убийственной карме [Карма — букв.: «деяние», «поступок» — одно из главных понятий индийской философии, обозначающее в самом широком смысле совокупность всех человеческих поступков и их последствия в его последующих существованиях.] дальнейшего диалектического процесса, на который обречено отвлеченное от всякого содержания или окачествования бытие у Гегеля,
надо с самого же начала спасти его от превращения в ничто определенным что.
Католики отнюдь
не неправы в том, что
не считают остановившимся догматическое развитие из-за внешнего раскола церквей, — иначе ведь
надо было бы признать, что очень легко человеческими дрязгами и ссорами преградить путь действия Духа Святого на Церковь.
Особую разновидность естественной религии, или «религии вообще», составляет так наз. теософическая доктрина, согласно которой все религии имеют общее содержание, говорят одно и то же, только разным языком, причем
надо отличать эзотерическое учение, ведомое лишь посвященным, и экзотерическое, существующее для profanum vulgus [Непосвященная толпа (лат.) — выражение Горация («Оды», II, 1,1)]; различия символики и обряда, обусловливаемые историческими причинами, существуют только во втором, но
не в первом.
Если же миф есть событие, то и мыслить его
надо сугубо реалистически: иначе сказать, в мифе речь идет
не об отвлеченных понятиях, но о самих реальностях.
Если иметь в виду эту аксиоматическую или мифическую основу философствования, то философию можно назвать критической или идеологической мифологией, и излагать историю философии
надо не как историю саморазвития понятия (по Гегелю), но как историю религиозного самосознания, поскольку оно отражается в критической идеологии.
Если бы религиозных антиномий
не оказывалось в наличности, то это значило бы, что их
надо усиленно искать.
Так и благо,
надо сказать, доставляет познаваемому
не только способность познаваться, но и получать бытие и иметь от него сущность, тогда как благо
не есть сущность, но по достоинству и силе стоит выше (трансцендентно — έπέκεινα) сущности» [Καϊ τοις γιγνωσκομένοις τοίνυν μη μόνον το γιγνώσκεσθαι φάναι υπό του αγαθού παρεΐναι, άλλα και το εΐναίτε και την οι!σίαν ύτί εκείνου αύτοΐς προσεϊναι, ουκ ουσίας οντος του αγαθού, αλλ' έτι έπέκεινα της ουσίας πρεσβεία και δυνάμει υπερέχοντος (Respubl., VI, 509 b).
Ibid., 148: «о ή ποιότητα οΐόμενος εχειν τον θεόν ή μη ένα είναι, ή μη άγέννητον καί άφθαρτον ή μη ατρεπτον, εαυτόν αδικεί, ου θεόν… δει γαρ ήγεΐσθαι και αποιον αυτόν εϊναι και άφθαρτον καί ατρεπτον» (кто мыслит, что Бог или имеет качества, или
не является единым, или нерожденным, или бессмертным, или неизменным, себя обижает, а
не Бога… ибо
надо думать, что Он и бескачественен, и бессмертен, и неизменен).], чистым и
не имеющим никакого определенного признака бытием (ψιλήν άνευ χαρακτήρας ϋπαρξι ν) [Quod. D. s. Unmut.
«Тот, кто мудро познал, как
надо любить (έ ρφν) Бога, который превыше слова и знания и всяческого отношения в каком бы то ни было смысле и свободен от природы (έζηρμένου και φύσεως), кто оставит все чувственное и мыслимое, всякое время и вечность (αιώνα) и место, и вполне освободится наконец от всякой действенности (ενεργείας), возбуждаемой чувствами, или словом, или умом, тот достигнет несказанным и непостижимым образом божественной сладости, превосходящей слово и ум; этот путь и слово ведомы только подающему таковую благодать Богу и удостоившимся ее получить от Бога, здесь
не привносится ничего природного или книжного, раз уже все, что может быть сказано или познано, совершенно преодолено и покрыто молчанием» [Migne, 91. col. 1153 (Ambiguorum liber), ό δε θεός απλώς και αορίστως υπέρ πάντα τα οντά εστί, τα περιέχοντα τε καί περιεχόμενα… αρά σωφρόνως ό διαγνούς πώς έρ^ν του θεού δει, του υπέρ λόγον καί γνώσιν και πάσης απλώς της οιασδήποτε παντάπασι σχέσεως, έζηρημένου και φύσεως, πάντα τα αίσθητά καί νοητά καί πάντα χρόνον και αιώνα καί τόπον ασχέτως παρελεύσεται καί πάσης τελευταϊον όλης της Kai αϊσθησιν και λόγον καί νουν ενεργείας εαυτόν ύπερφυώς απογυμνώσας ά'ρ'ρήτως τε καί αγνώστως της υπέρ λόγον καί νουν θείας τερπνότητος έπιτεύξεται, καθ' δν οϊδε τρόπον τε καί λόγον ό την τοιαύτην δωρούμενος χάριν θεός καί οίταύτην παρά θεοΰ λαβείν αξιωθέντες, οϋκετ ουδέν φυσικόν ή γραπτόν έαυτφ συνεπικομιζόμενος, πάντων αύτφ των λεχθήναι ή γνωσθήναι δυναμένων παντελώς ύπερβαθέντων καί κατασιγασθέντων.].
Стало быть,
надо выйти за различия времен и эпох, как и действительностей или возможностей, ибо для него
не существует ничего ни старого, ни нового, и превосходно называется он в Откровении первый и последний.
С. 29).] (l, 148), эта необычайная по смелости формула выражает именно мысль о неабсолютности, относительности и даже, если можно так выразиться, о модальности Бога; очевидно, если он
не есть последнее,
надо стремиться за Него, дальше Него, постараться «Gottes ledig werden, Gottes quitt machen» [Освободиться от Бога, расквитаться с Богом (нем.).] (175), освободиться от Бога: «bitten wir, dass wir Gottes ledig werden» [Мы просим, чтобы мы были свободны от Бога (нем.).] (l, 172).
Они опираются, конечно, при этом на работу античной мысли и,
надо думать, прежде всего на Платона, который в удивительном «Пармениде» своем, а также и в «Софисте» дал мастерский анализ вопроса о связи бытия и небытия [В диалоге «Парменид», в этой «божественной игре» знающего свою мощь гения, диалектически вскрывается неразрывность бытия и небытия, бытие
не только бытия, но и небытия, равно как и небытие
не только небытия, но и бытия.
Однако это
надо признать только для твари, а
не для Творца, для времени, а
не для вечности.
Символика пророческих «мифов» делает их понимание затруднительным, а до времени «распечатания» пророческих книг даже и невозможным без особого озарения духовного, но принципиально
надо признавать за ними
не условное, а безусловное значение, они
не суть probabilia [Вероятности (лат.).], а голос вечности, раздающийся во времени.
А для этого
надо показать, в чем и почему софийный мир в одно и то же время есть София и от нее отличается,
не есть София, какова связь между миром и Софией и пропасть, их разделяющая.
«Ее
надо назвать всегда тожественною (ταυτόν), ибо она никогда
не выступает из своей потенции (δυνάμεως); она всегда все принимает и никогда и никак никакой
не усваивает формы в уподоблении в нее входящему; ибо по природе она для всего служит материалом (έκμαγεΐον), который получает движение и формы от входящего и через него представляется в различные моменты различным» (Тимей, 50 Ь-с) [Ср. там же.
Самая пригодность материи для своей роли связана с тем, что она «свободна (αμορφον öv) от тех идей, которые ей
надо вместить» (50 d) [Точнее, «Никогда и никаким образом
не усваивает никакой формы, которая была бы подобна формам входящих в нее вещей» (Тимей 50 Ь-с; Платон.
Такое сущее ничто, бытийствующее небытие
не может быть уловлено чувством, а только постулировано мыслию, да и то лишь при том условии, если она попытается выйти из себя, как выражается Платон, посредством «незаконнорожденного суждения» (λογισμω τινι νόθω), для этого
надо начисто отмыслить всякое небытие, но и при том все-таки
не получится простого, чистого ничто, окончательной пустоты: приходится как бы заглянуть за кулисы бытия, или, оставаясь на лицевой поверхности его, ощупать его изнанку.
Эту сущность
надо видеть в чувственности, как особой самостоятельной стихии жизни, отличной от духа, но вместе с тем ему отнюдь
не чуждой и
не противоположной.
И почему же
надо думать, что в царстве славы они
не получат хотя того, что имели, но потеряли по воле своего царя-человека?
Образ Божий в человеке
надо понимать реалистически, как некоторое повторение, которое ни в каком случае
не есть тожество с Первообразом, напротив, непреходимо от него отличается, но в то же время существенно ему причастно.
Если признавать религиозную подлинность язычества, то
надо принять и то, что в нем совершался положительный религиозный процесс, назревала историческая «полнота времен», иначе говоря, христианство подготовлялось
не только в иудействе, но и в язычестве.
Надо отречься от себя,
не восхотеть своего я, идти крестным путем аскетики смирения, которая потому и получила такое значение и такую разработку в христианстве.
Ведь и без того всякое искусство в глубине своей есть все искусство, искусство вообще, и
не на поверхности,
не в феноменальности
надо искать этого единства.
Чтобы познать себя,
надо не только проникнуть в глубину духа, но и ощутить свою плоть во всей ее реальности.
Отсюда с необходимостью
надо заключить, что и освобождение от них невозможно без участия той же свободы, ибо настоящие граждане ада вовсе и
не хотят от него освобождаться, напротив, они желали бы его распространить на все мироздание.