Неточные совпадения
Вера с объективной стороны есть откровение, в своем содержании столь же мало зависящее от субъективного настроения, как и знание, и, подобно последнему, лишь искажается субъективизмом [«Вера
всегда есть следствие откровения, опознанного за откровение; она есть созерцание факта невидимого в факте видимом; вера
не то что верование или убеждение логическое, основанное на выводах, а гораздо более.
В религиозной жизни нет застоя и неподвижности, как нет и неотъемлемых достижений и мертвых точек, здесь все и
всегда в движении, вверх или вниз, вперед или назад, а потому мертвому успокоенному догматизму здесь
не может быть места.
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты веры, ибо и действительности уверование
всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и
всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на пути веры [Отсюда следует, между прочим, в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с миром, «списания», но
не «спасенности».].
«Обычное представление о Боге как отдельном существе вне мира и позади (?) мира
не исчерпывает всеобщего предмета религии и есть редко чистая и
всегда недостаточная форма выражения религиозного сознания…
Ты
всегда меня видишь! Хорошо знаю я это, скрываюсь ли от Тебя со стыдом и страхом или внемлю Тебе с восторгом и трепетом. Чаще же — увы! — только мыслью помню о Тебе, но холодна бывает душа моя. И тогда бываю я свой, а
не Твой, замыкается небо, один остаюсь в своем ничтожестве, на жертву ненасытного и бессильного я. Но Ты зовешь, и радостно вижу, что только я отходил от Тебя, и Ты
всегда меня видишь.
Ты
всегда меня видишь! И Ты знаешь, как хочу я любить Тебя, хоть и бессильна любовь моя. Хочу любить только Тебя, ничего я помимо Тебя
не хочу. Но
не умею хотеть, извиваюсь в безвольном усилии. А Ты ждешь молчаливо и строго, печально и терпеливо. Но Ты
не отнимаешь надежды моей, ибо веришь мне больше, чем я сам себе верю. Ты
всегда меня видишь!
Вера содержит в себе опознание
не только того, что трансцендентное есть, но и что оно есть; она
не может ограничиться голым экзистенциальным суждением, а включает и некоторое содержание: к ЕСИ
всегда присоединяется некоторый, хотя бы и минимального содержания, предикат, или к подлежащему — сказуемое.
Без этого качества объективности вера совершенно теряла бы свой серьезный и трудный характер, свою суровость, которая
всегда приносит трагическую ломку жизни героям веры: так
не капризничают, так
не переживаются минутные «настроения» раздраженной фантазии.
Содержание мифа
всегда конкретно, речь идет в нем
не о боге вообще и человеке вообще, но об определенной форме или случае определенного богоявления Подлежащее мифа, его субъект, может быть обозначено только «собственным», а
не «нарицательным», родовым именем.
Догмат, в смысле формулы,
всегда приходит после мифа или из мифа, т. е. он
не рождается в формуле и вместе с формулой, а лишь ею фиксируется, вносится в опись.
Кто
не имеет убеждений, кто
не исповедует никакой истины, которую он чувствовал бы себя обязанным отстаивать всеми силами души своей, тот
всегда будет противником догмата, относясь с эпикурейским легкомыслием к «фанатизму» догматиков.
И эта мыслимость всего сущего, нисколько
не противоречащая его недомыслимости, есть имманентная норма жизни духа, и ее
не могут нарушить даже и те, кто на словах ее отвергают, ибо и агностицизм
всегда есть уже некоторый догматизм, некоторое положительное догматическое учение о Боге, хотя бы и минимального содержания.
Философии тоже
не чуждо своеобразное логическое мифотворчество, и в основе действительно оригинальных, творческих философских систем
всегда лежит — horribile dectu [Страшно произнести (лат.).] — философский миф.
Абсолютное
НЕ отрицательного богословия поэтому
не содержит никакой отрицательной утвержденное, которая
всегда есть соотносительность: это и
не ου, и
не μη (два оттенка греческого отрицания, одной наличностью своею уже предполагающие целую философию и тем свидетельствующие о философском гении эллинов).
«Сефиры (энергии Божества, лучи его) никогда
не могут понять бесконечного Эн-соф, которое является самым источником всех форм и которое в этом качестве само
не имеет никаких: иначе сказать, тогда как каждая из сефир имеет хорошо известное имя, оно одно его
не имеет и
не может иметь. Бог остается
всегда существом несказанным, непонятным, бесконечным, находящимся выше всех миров, раскрывающих Его присутствие, даже выше мира эманации».
Ибо и тварь находится в Боге, и Бог созидается в твари чудесным и невыразимым путем… триипостасная высшая благость…
всегда вечна и
всегда становится вечна от себя самой и в себе самой, а вместе и возникла, насколько она в приснобытии
не престает быть в становлении, — насколько она делает себя самое из себя самой.
Потому должны мы, насколько мы хотим говорить единственно и исключительно о неизменяемом существе Бога, чего Он хочет, и чего
не хочет или
всегда хочет,
не говорить об Его решении, ибо в Нем нет решений...
«Духи ангелов
не от века были телесны, но от века
всегда были в дереве вечной жизни эссенции, и от века их образ усматривался в Деве мудрости…
Тварь
не может постигнуть своего собственного сотворения, оно для нее
всегда останется загадкой, чудом, тайной, но опознать совершившееся вполне по силам человеческому сознанию, и анализ этого самосознания составляет задачу и для мысли, которая должна старательно распутать этот узел онтологических сплетений,
не разрывая его нитей.
Платон различает здесь (28 d): «
Всегда сущее и
не имеющее происхождения» (мир идей), «
всегда бывающее, но никогда
не сущее» (мир явлений) и, наконец, «трудный и темный» вид, назначение которого быть «субстратом (ΰποδοχήν) всякого происхождения (γενέσεως), как бы кормилицей (τιθήνην)».
«О сущности, принимающей всякие тела, следует сказать, что она
всегда остается тождественной (ταύτη ν), потому что она ни в каком случае
не выступает из своей способности (δυνάμεως).
Она
всегда в себя все принимает, никогда, никаким образом никакой
не усвояет формы, подобной в нее входящему; ибо она по природе есть вместилище (έκμαγεΐον), приводимое в движение и оформляемое от входящего, и благодаря ему представляется в разные времена по-разному» (50 Ь-с).
Настоящее, которое
всегда поглощается прошлым и устремляется в будущее, есть как бы
не имеющая измерения точка, движущаяся в океане меоналыюго бытия: полубытия прошедшего и будущего, — уже-не-бытия и еще-не бытия.
Ибо хотя мы и
не усматриваем никакого времени ни раньше их, ни в них самих, потому что они
всегда наслаждаются лицезрением Твоим и никогда
не уклоняются от Тебя, так что они
не подвергаются никакому изменению, однако им присуща изменчивость (inest ipsa mutabilitas), вследствие которой они могли бы и омрачаться в познании Тебя и охладевать в любви к Тебе, если бы они
не освещались светом Твоим» («Исповедь», кн. XII, гл. XV); цит. по изд. Киевской Дух.
Но Ты предшествуешь всем временам прошедшим безначальной вечностью своей,
всегда присущей Тебе, и ею же переживаешь все времена будущие, которые лишь только наступают, тотчас же обращаются в прошедшие, между тем как Ты тойжде ecu, и лета твои
не оскудевают» [Nec tu tempore praecedis: alioquin non omnia tempora praecederes.
И нет времени тебе совечного, потому что Ты пребываешь
всегда один и тот же неизменно, а время перестало бы быть временем, если бы
не изменялось» [Nullo ergo tempore non feceras aliquid, quia ipsum tempus tu feceras.
Время
всегда ищет своего конца и начала, но
не может найти их, ибо такова его природа [Cp. аналогичные рассуждения о времени у Шеллинга в «Philosophie der Offenbarung», I, 306–309, II, 108–109.].
И божественное промышление, раз оно попустило тварную свободу и вступило с нею в реальное взаимодействие, влияет на мир
не с механически предустановленной закономерностью, но творчески,
всегда оригинально и в соответствии действию тварной свободы.
И эта красота
не предстанет, как нечто, находящееся в чем-нибудь другом, хотя бы, напр., в каком-нибудь живом существе, на земле или на небе, или в каком-нибудь ином предмете, но как нечто такое, что, будучи однородным, существует
всегда независимо само по себе и в себе самом.
Т. 3. Ч. 1. С. 478.], причем здесь различается «
всегда сущее (δν) и никогда
не имеющее происхождения (γιγνόμενον) и
всегда становящееся, но никогда
не сущее» (27 d) [Ср. там же.
«Ее надо назвать
всегда тожественною (ταυτόν), ибо она никогда
не выступает из своей потенции (δυνάμεως); она
всегда все принимает и никогда и никак никакой
не усваивает формы в уподоблении в нее входящему; ибо по природе она для всего служит материалом (έκμαγεΐον), который получает движение и формы от входящего и через него представляется в различные моменты различным» (Тимей, 50 Ь-с) [Ср. там же.
Он томится и тоскует о ней, как рыцарь о Прекрасной Даме,
всегда и беззаветно в нее влюблен, ибо эта-то влюбленность, эрос бытия, и рождает его вдохновение, хотя только в редкие и скупые моменты дано ему закреплять свои прозрения, а чаще всего и вовсе
не дано.
«С какими стихиями она соединена первоначально, в тех пребывает и по разрушении, как бы поставленная стражем своей собственности, и по тонкости и удобоподвижности духовной силы
не оставляет собственно ей принадлежащего при растворении этого с однородным,
не подвергается никакой ошибке при раздроблении на мелкие части стихий, но проницает собственные свои, смешанные с однородными, и
не ослабевает в силах, проходя с ними, когда разливаются во вселенной, но
всегда остается в них, где бы и как бы ни устрояла их природа.
— «Зло
не существует само по себе, а является с лишением добра; добро же
всегда неизменно пребывает твердым и неподвижным и составляется без всякого предварительного лишения чего-нибудь.
Зло
не неподвижно,
не находится
всегда в неизменном состоянии, но неограниченно, неопределимо, проявляется в другом, притом также неограниченном.
Соперничают и мучительно борются они обе в душах людей, Эдем утерявших, но его
не забывших и
всегда о нем тоскующих»..
Потому острие аскетизма
всегда направляется именно в эту сторону, и сюда же устремляется обостренная брезгливость,
не умеющая или
не желающая отличать состояние от существа этих функций.
Искание шедевра [Выражение, возможно, навеянное названиями двух «философских этюдов» Бальзака: «Неведомый шедевр» и «Поиски абсолюта» (М., 1966).], при невозможности найти его, пламенные объятия, старающиеся удержать
всегда ускользающую тень, подавленность и род разочарования, подстерегающего творческий акт, что же все это означает, как
не то, что человеческому духу
не под силу создание собственного мира, чем только и могла бы быть утолена эта титаническая жажда.
Также человек нижний разве
не рожден согласно откровению Человека Вышнего,
всегда скрываемого в тайне высшей и первоначальной?
При рождении нового ребенка вдруг становится ясным и достоверным, что вновь родившийся на самом деле
всегда существовал у своих родителей, извечно с ними, и даже
не может быть представлен для них несуществующим [И для этого чувства находится многое объясненным в учении А. Н. Шмидт.].
Тем
не менее природе власти остается
всегда присуща насильническая жесткость.
Новосибирск, 1991.]) есть также лишь организованная благотворительность и ничем иным быть
не может, и дела милосердия
всегда составляли силу исторического христианства.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он
всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье // В нем рано волновали кровь. // Он с лирой странствовал на свете; // Под небом Шиллера и Гете // Их поэтическим огнем // Душа воспламенилась в нем; // И муз возвышенных искусства, // Счастливец, он
не постыдил: // Он в песнях гордо сохранил //
Всегда возвышенные чувства, // Порывы девственной мечты // И прелесть важной простоты.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, //
Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал:
не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Как он, она была одета //
Всегда по моде и к лицу; // Но,
не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть
не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Цветы, любовь, деревня, праздность, // Поля! я предан вам душой. //
Всегда я рад заметить разность // Между Онегиным и мной, // Чтобы насмешливый читатель // Или какой-нибудь издатель // Замысловатой клеветы, // Сличая здесь мои черты, //
Не повторял потом безбожно, // Что намарал я свой портрет, // Как Байрон, гордости поэт, // Как будто нам уж невозможно // Писать поэмы о другом, // Как только о себе самом.