Неточные совпадения
Религия не
есть только музыка души, она звучит для меня, но и вне меня,
надо мною, она не субъективна, но объективна, вернее, субъективно-объективна.
Теперешний человек соответствует настоящей стадии в развитии земли; предыдущие ступени его существования духовно и физически отличаются от теперешней, и еще более
надо это же сказать про последующие мировые эпохи: человек
есть только звено, его не
было и он должен
быть преодолен; эволюция ведет не к сверхчеловеку, но от человека и за человека.
Шлейсрмахеровское «настроение»
есть соус к рагу из зайца, ранее чем пойман самый заяц, — по известному сравнению у Достоевского (разговор Шатова с Ставрогиным в «Бесах») [«Чтобы сделать соус из зайца,
надо зайца, чтобы уверовать в Бога,
надо Бога», — высказывание Ставрогина {Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Л., 1974.
Если же миф
есть событие, то и мыслить его
надо сугубо реалистически: иначе сказать, в мифе речь идет не об отвлеченных понятиях, но о самих реальностях.
Однако это суждение
будет близоруко:
надо смотреть поверх случайных и преходящих тенденций данного момента, которые быстро сменяются другими тенденциями, и оценивать факт развития науки о религии в его жизненном значении.
Так и благо,
надо сказать, доставляет познаваемому не только способность познаваться, но и получать бытие и иметь от него сущность, тогда как благо не
есть сущность, но по достоинству и силе стоит выше (трансцендентно — έπέκεινα) сущности» [Καϊ τοις γιγνωσκομένοις τοίνυν μη μόνον το γιγνώσκεσθαι φάναι υπό του αγαθού παρεΐναι, άλλα και το εΐναίτε και την οι!σίαν ύτί εκείνου αύτοΐς προσεϊναι, ουκ ουσίας οντος του αγαθού, αλλ' έτι έπέκεινα της ουσίας πρεσβεία και δυνάμει υπερέχοντος (Respubl., VI, 509 b).
Идя этим путем, мы неизбежно приходим к апофатическому определению, что на языке сущего Божество
есть «подлинное ничто» [Св. Максим комментирует понятие αυτό το ουδέν: «Что Бог
есть ничто (ουδέν),
надо понимать в том смысле, что Он ничто (μηδέν) из существующего, ибо выше всего виновник всего, почему богословы говорят, что Бог везде и нигде.
«Тот, кто мудро познал, как
надо любить (έ ρφν) Бога, который превыше слова и знания и всяческого отношения в каком бы то ни
было смысле и свободен от природы (έζηρμένου και φύσεως), кто оставит все чувственное и мыслимое, всякое время и вечность (αιώνα) и место, и вполне освободится наконец от всякой действенности (ενεργείας), возбуждаемой чувствами, или словом, или умом, тот достигнет несказанным и непостижимым образом божественной сладости, превосходящей слово и ум; этот путь и слово ведомы только подающему таковую благодать Богу и удостоившимся ее получить от Бога, здесь не привносится ничего природного или книжного, раз уже все, что может
быть сказано или познано, совершенно преодолено и покрыто молчанием» [Migne, 91. col. 1153 (Ambiguorum liber), ό δε θεός απλώς και αορίστως υπέρ πάντα τα οντά εστί, τα περιέχοντα τε καί περιεχόμενα… αρά σωφρόνως ό διαγνούς πώς έρ^ν του θεού δει, του υπέρ λόγον καί γνώσιν και πάσης απλώς της οιασδήποτε παντάπασι σχέσεως, έζηρημένου και φύσεως, πάντα τα αίσθητά καί νοητά καί πάντα χρόνον και αιώνα καί τόπον ασχέτως παρελεύσεται καί πάσης τελευταϊον όλης της Kai αϊσθησιν και λόγον καί νουν ενεργείας εαυτόν ύπερφυώς απογυμνώσας ά'ρ'ρήτως τε καί αγνώστως της υπέρ λόγον καί νουν θείας τερπνότητος έπιτεύξεται, καθ' δν οϊδε τρόπον τε καί λόγον ό την τοιαύτην δωρούμενος χάριν θεός καί οίταύτην παρά θεοΰ λαβείν αξιωθέντες, οϋκετ ουδέν φυσικόν ή γραπτόν έαυτφ συνεπικομιζόμενος, πάντων αύτφ των λεχθήναι ή γνωσθήναι δυναμένων παντελώς ύπερβαθέντων καί κατασιγασθέντων.].
Стало
быть,
надо выйти за различия времен и эпох, как и действительностей или возможностей, ибо для него не существует ничего ни старого, ни нового, и превосходно называется он в Откровении первый и последний.
Так
есть, — об этом совершенно твердо говорит нам религиозный опыт, это
надо принять и религиозной философии за исходное определение — в смирении разума, ибо и от разума требуется жертва смирения, как высшая разумность неразумия.
С. 29).] (l, 148), эта необычайная по смелости формула выражает именно мысль о неабсолютности, относительности и даже, если можно так выразиться, о модальности Бога; очевидно, если он не
есть последнее,
надо стремиться за Него, дальше Него, постараться «Gottes ledig werden, Gottes quitt machen» [Освободиться от Бога, расквитаться с Богом (нем.).] (175), освободиться от Бога: «bitten wir, dass wir Gottes ledig werden» [Мы просим, чтобы мы
были свободны от Бога (нем.).] (l, 172).
Он называет «бредом о творении» (creatürlicher Wahn) мысль, «будто Бог
есть нечто чуждое, и пред временем создания тварей и этого мира держал в себе в троице своей мудростью совет, что Он хочет сделать и к чему принадлежит всякое существо, и таким образом сам почерпнул из себя повеление (Fürsatz), куда
надо определить какую вещь [IV, 405.].
Тварность
есть прежде всего и по существу своему меон, бытие — небытие, и в этом смысле
надо понимать и меональную первоматерию, materia prima, в которой заключена уже вся полнота тварного бытия, засеменено все.
При этом время может
быть различно, временность получает выражение в конкретных, окачествованных временах: время для ангелов,
надо полагать, иное, нежели для людей [«Об этом свидетельствует и блаж.
Символика пророческих «мифов» делает их понимание затруднительным, а до времени «распечатания» пророческих книг даже и невозможным без особого озарения духовного, но принципиально
надо признавать за ними не условное, а безусловное значение, они не
суть probabilia [Вероятности (лат.).], а голос вечности, раздающийся во времени.
А для этого
надо показать, в чем и почему софийный мир в одно и то же время
есть София и от нее отличается, не
есть София, какова связь между миром и Софией и пропасть, их разделяющая.
«В наибольшее смущение
надо прийти, когда
надо понять, что же идеи приносят для вечного из чувственно воспринимаемого или для возникающего и погибающего, ибо он
суть причины или какого-нибудь движения или перемены.
Человечество
есть поистине единый Адам, и ветхий, и новый, и первозданный, и возрожденный во Христе, и слова Господа Иисуса о том, что Он сам присутствует и в алчущих, и в жаждущих, и в заключенных, и во всем страждущем человечестве [См. Притчу об овцах и козлах (Мф. 25:31–46).],
надо принимать в их полном значении.
Самая пригодность материи для своей роли связана с тем, что она «свободна (αμορφον öv) от тех идей, которые ей
надо вместить» (50 d) [Точнее, «Никогда и никаким образом не усваивает никакой формы, которая
была бы подобна формам входящих в нее вещей» (Тимей 50 Ь-с; Платон.
Такое сущее ничто, бытийствующее небытие не может
быть уловлено чувством, а только постулировано мыслию, да и то лишь при том условии, если она попытается выйти из себя, как выражается Платон, посредством «незаконнорожденного суждения» (λογισμω τινι νόθω), для этого
надо начисто отмыслить всякое небытие, но и при том все-таки не получится простого, чистого ничто, окончательной пустоты: приходится как бы заглянуть за кулисы бытия, или, оставаясь на лицевой поверхности его, ощупать его изнанку.
Нельзя презирать чувственность, — ив ней
надо видеть «образ и сияние славы Божией» [Неточная цитата из книги Премудрости Соломона: «Она (Премудрость = София)
есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя» (7:25).], каковым является божественная София.
Образ Божий в человеке
надо понимать реалистически, как некоторое повторение, которое ни в каком случае не
есть тожество с Первообразом, напротив, непреходимо от него отличается, но в то же время существенно ему причастно.
Если допускать, что язычеству
была присуща известная объективность богопознания, то
надо это признать всерьез и до конца, т. е. прежде всего в применении именно к религиозному культу, к богослужению, жертвам и таинствам.
Языческие боги после Христа для уверовавших в Него
суть уже демоны; прообразы и предварения утратили прежнее значение после исполнения [Так
надо, думается нам, понимать и то место I Кор.
Однако можно уважать и ценить чужие веры, но
быть надо лишь самим собою.
Вся жизнь этого подвижника, отданная вынашиванию одной идеи, «проекта» воскрешения, сама по себе
есть симптом, притом величайшей духовной важности, и
надо уметь его осмыслить.
Ведь и без того всякое искусство в глубине своей
есть все искусство, искусство вообще, и не на поверхности, не в феноменальности
надо искать этого единства.
А для этого
надо, чтобы начало власти
было изжито во всей глубине, изведано как таковое, познано в его собственной природе.
Для того чтобы жизненно осознать проблему теократии,
быть может,
надо временно лишиться теократических видимостей или прообразов, оказаться поставленным лицом к лицу пред властью в ее человеческом образе, в ее природной «звериности».