Неточные совпадения
«Очень был рад Вашему письму, — писал Булгаков, — как дружескому рукопожатию в
такую годину,
когда события разделяют даже и близких по симпатиям людей.
«
Так утверждает оно (благочестие) свою собственную область и свой самобытный характер лишь тем, что оно всецело выходит за пределы и науки, и практики, и лишь
когда оно стоит рядом с последними, общая сфера духа всецело заполнена, и человеческая природа с этой стороны завершена» (38).
Так называемая терпимость может быть добродетелью, и становится даже высшею добродетелью, чем нетерпимость, лишь тогда,
когда она питается не индифферентным «плюрализмом», т. е. неверием, но
когда она синтетически (или, если угодно, «диалектически») вмещает в себе относительные и ограниченные полуистины и снисходит к ним с высоты своего величия, однако отнюдь не приравниваясь к ним, не сводя себя на положение одной из многих возможностей в «многообразии религиозного опыта».
Даже
когда сознательно хотят от нее освободиться, все-таки сохраняют ею созданный и ей принадлежащий идеал «человека», чтобы получить из него и «гражданина».
Напротив, личность обозначает
такой образ духа,
когда он показывает себя сообразно своему существу и сознательно стремится к осуществлению его как определению своего бытия.
«Следовательно, вторая потенция, выделившаяся для себя, еще не может называться Богом, она восстановляется в своем божестве, лишь
когда первая и третья потенции снова восстановляются к себе, т. е. восстановляется их единство — в конце творения, и
так как она чрез преодоление противоположного бытия также делается господом этого бытия, как первоначально был только Отец, то и она становится личностью, как и Отец был первоначально только один личностью, она есть Сын, который имеет равное господство с Отцом.
«Вечность есть время,
когда останавливается в движении, а время есть вечность,
когда умеряется как выражающееся в движении,
так что можно определить вечность как время, лишенное движения, а время как вечность, измеряемую движением».], есть не что иное, как вечность, простершаяся в бытие, творчески объявшая ничто.
«Итак, не было
такого времени,
когда бы ты оставался в бездействии, потому что и самое время есть твое же произведение.
Временность должна погаснуть и обессилеть, линия времени слиться в точку,
когда «времени больше не будет» [Точнее: «времени уже не будет» (Отк. 11, 6).], как клянется ангел в Апокалипсисе, только
так может разрешиться антиномия времени [«Время не предмет, а идея.
Но знание их было глубже и высшее, чем у нашей науки; ибо наука наша ищет объяснить, что
такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; они же и без науки знали, как им жить…» «У них не, было веры, зато было твердое знание, что,
когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с целым вселенной» (Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Л., 1983.
Как созданный из земли, человек имеет в себе тварное все, но. будучи создан после всех творений, он стоит выше их всех [По учению Каббалы, до создания человека земля еще не давала плодов: «лишь
когда создан был человек, рождающая сила земли стала видима миру… все произведения, как неба,
так и земли, не появлялись ранее сотворения человека; небо удерживало дождь, а земля удерживала производительную силу, которую имела…
Когда говорим:
так же, как Ангелы существуют без брака.
И радость этой встречи при рождении,
когда мгновенно загорается чувство матери и отца, не имеет на человеческом языке достойных слов, но
так говорится о ней в Вечной Книге, в прощальной беседе Спасителя: «Женщина,
когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но
когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир» (Ио. 16:21).
«В молодости, — писал о С. В. Ковалевской знавший ее в течение более 20 лет И. И. Мечников, —
когда она
так увлекалась математикой и театром и
когда она сама была очень увлекательна, любовная сторона жизни была ей совершенно чужда.
«Посвящение» в мистерии, по немногим дошедшим до нас сведениям, сопровождалось
такими переживаниями, которые новой гранью отделяли человека от его прошлого [Вот известное описание переживаний при посвящении в таинства Изиды у Апулея (Metam. X, 23): «Я дошел до грани смерти, я вступил на порог Прозерпины, и,
когда я прошел через все элементы, я снова возвратился назад; в полночь я видел солнце, сияющее ясно белым светом; я предстоял пред высшими и низшими богами лицом к лицу и молил их в самой большой близости» (accessi confinium mortis et calcato Proserpinae limine per omnia vectus elemanta remeavi, nocte media vidi solem candido coruscantem lumine; deos inferos et deos superos accessi coram et adoravi de proximo).
У одних (преимущественно у современных представителей «религиозно-исторической» школы в протестантизме) это сближение делается чересчур внешне и тенденциозно, а другими столь же тенденциозно затушевывается; религиозно осмысленное сравнительное изучение культов есть одна из задач, настоятельно вытекающих из правильного понимания природы религиозного процесса в язычестве.» [«Знаете, что
когда вы были язычниками — έθνη, то ходили к безгласным идолам
так, как бы вели вас — ως αν ήγεσθε άπαγόμενοι» (1 Кор.
Когда бы все
так чувствовали силу Гармонии! Но нет: тогда б не мог И мир существовать; никто б не стал Заботиться о нуждах низкой жизни, Все предались бы вольному искусству! Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов.
И
когда тоска по жизни в красоте с небывалой силой пробуждается в душе служителя искусства, в нем начинается трагический разлад: художнику становится мало его искусства, — он
так много начинает от него требовать, что оно сгорает в этой огненности его духа.
И если оттуда конец представляется каким-то внешним, нежданным, насильственным актом, каким обычно почитается и личная смерть каждого отдельного человека, то здесь конец совпадает с наступлением наибольшей зрелости, является мотивированным и закономерным,
так же как и личная смерть посылается лишь тогда,
когда она своевременна для человека.
Неточные совпадения
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, //
Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Он
так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, //
Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Что может быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, //
Когда с
такою простотой, // С
таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам
такой // Назначен строгою судьбой?
Она его не подымает // И, не сводя с него очей, // От жадных уст не отымает // Бесчувственной руки своей… // О чем теперь ее мечтанье? // Проходит долгое молчанье, // И тихо наконец она: // «Довольно; встаньте. Я должна // Вам объясниться откровенно. // Онегин, помните ль тот час, //
Когда в саду, в аллее нас // Судьба свела, и
так смиренно // Урок ваш выслушала я? // Сегодня очередь моя.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и
так нимало // Поутру не был удивлен, //
Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.