Неточные совпадения
С. 743).] — это в религии стоит
прежде всякого анализа, а вместе и
как предмет для анализа.
Следует
прежде всего заметить, что говорить еще о религии вдобавок к этике, которая сама себе довлеет, — прибегать к религиозной санкции там, где этическая вполне достаточна, представляется
как будто излишним.
Итак, следует
прежде всего признать, что и мифу присуща вся та объективность или кафоличность,
какая свойственна вообще «откровению»: в нем, собственно, и выражается содержание откровения, или, другими словами, откровение трансцендентного, высшего мира совершается непосредственно в мифе, он есть те письмена, которыми этот мир начертывается в имманентном сознании, его проекция в образах.
Она определяет ту его внешнюю границу, за которую невозможно отклоняться, но она отнюдь не адекватна догмату, не исчерпывает его содержания, и
прежде всего потому, что всякая догматическая формула,
как уже сказано, есть лишь логическая схема, чертеж целостного религиозного переживания, несовершенный его перевод на язык понятий, а затем еще и потому, что, возникая обычно по поводу ереси, — «разделения» (αϊρεσις — разделение), она преследует по преимуществу цели критические и потому имеет иногда даже отрицательный характер: «неслиянно и нераздельно», «одно Божество и три ипостаси», «единица в троице и троица в единице».
Философия,
как уже было указано, есть искусство понятий, которое имеет и своих художников, и в этом искусстве призванному ее служителю невозможно художественно лгать, что было бы неизбежно при преднамеренном, нефилософском догматизме в философствовании, — это было бы,
прежде всего, проявлением дурного вкуса, эстетическим грехом.
В поучениях Симона бен Иохай (в Idra Kaba) читаем [Цит. у Ad. Franck. La Kabbale, 1843. Paris, стр.173 и cл.]: «
Прежде чем сотворить какую-нибудь форму в этом мире,
прежде чем произвести какое-либо изображение, Он (Бог) был один, без формы, не уподобляясь ничему. И кто мог бы понять Его,
каким Он был тогда, пока Он не имел формы?.. Эн-соф не имеет в этом состоянии ни формы, ни образа; не существует никакого средства его понять, никакого способа его познать»…
Он сознавал в себе
прежде всего духовидца, носителя «откровений» [В «Авроре» Беме упоминает между прочим, что «так
как я не был в состоянии тотчас же охватить глубокие рождения Божий в их существе и постигнуть их в моем разуме, то прошло добрых 12 лет, пока было дано мне истинное разумение» (Я. Беме.
Откровение Бога, согласно целому ряду утверждений Беме, есть,
прежде всего, самооткровение, открытие себя для себя самого: «без своего откровения Бог не был бы известен самому себе» [«…von dem unoffenbarten Gott, der ihm doch auch selber ohne siene Offenbarung nicht erkannt wäre» (Myst. magn., 24, δ 11).], а «так
как вечное благо не может (nicht mag) быть бесчувственным существом (ein inempfindlich Wesen), ибо иначе оно не было бы открыто самому себе, то оно вводит себя в наслаждение (Lust) в себе самом» [Ibid., 12, § 4.].
Они опираются, конечно, при этом на работу античной мысли и, надо думать,
прежде всего на Платона, который в удивительном «Пармениде» своем, а также и в «Софисте» дал мастерский анализ вопроса о связи бытия и небытия [В диалоге «Парменид», в этой «божественной игре» знающего свою мощь гения, диалектически вскрывается неразрывность бытия и небытия, бытие не только бытия, но и небытия, равно
как и небытие не только небытия, но и бытия.
«Не будучи ни Богом, ни ничем, творение стоит
как бы после Бога и
прежде ничто, между Богом и ничто,
как один из мудрых сказал: «Бог — противоположность ничто через опосредование сущего».
Вопрос о начале времени,
как о безначальном начале, или
как о после без всякого
прежде, приводит к непримиримой антиномии, и уйти от нее можно, только уйдя из времени.
Положительная основа бытия есть,
прежде всего, мир божественных идей, Бог в творении; эти идеи всеменены в ничто, в беспредельность; и последняя становится основой самостоятельного бытия в его независимости и свободе: все существует чрез Бога и от Бога, но именно тем самым оно получает силу быть в себе и для себя, вне Бога,
как не-Бог или мир.
София присутствует в мире
как его основа, но она остается и трансцендентна миру
прежде всего потому, что он находится во времени и в становлении, а София выше времени и вне всякого процесса.
К числу прирожденных и добровольных «скопцов» принадлежат и люди «третьего пола»,
как мужчины, так и женщины, которые признают влюбленность или «духовную брачность», но гнушаются браком и особенно деторождением по разным идеологическим основаниям (сюда относится
прежде всего главный идеолог «третьего пола» Вл. Соловьев с его статьями о «Смысле любви» [Из числа наших современников особенно следует назвать 3.
Если Ева была соблазнена
как женщина, то и в Адаме соблазн повлиял
прежде всего на половое самознание, изменил в нем характер влечения к женщине, придав ему отраву греховности.
«Став
как боги», человек
прежде всего почувствовал себя нагим, беспомощным и смущенным и поспешил «скрыться между деревьями» от лица Господа, пытаясь погрузиться в стихию мировой жизни и в ней замкнуться.
Но впавшему в рабство стихиям мира человеку Бог открылся
прежде всего
как сверхприродное, мир превозмогающее, трансцендентное Существо.
«Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением в небесах, так
как Он избрал нас в Нем
прежде создания мира — προ καταβολής κόσμου, чтобы мы были святы и непорочны перед ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей, в похвалу славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас в Возлюбленном, в котором мы имеем искупление кровью Его, прощение грехов по благодати Его, каковую Он в преизбытке даровал нам во всякой премудрости и разумении, открыв нам тайну Своей воли по Своему благоволению, которое Он наперед положил — προέθετο — в Нем, во устроение полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом.
Христе Иисусе, Господе нашем» (Ефес. 3:8-11). В соборном послании ап, Петра также читаем: «(вы искуплены) драгоценной Кровию Христа,
как непорочного и чистого Агнца, предназначенного еще
прежде создания мира — προεγνωσμένου προ καταβολής του κόσμου, но явившегося в последние времена — έπ εσχάτου των χρόνων — для вас» (1 Петр. 1:19–20).
Как Бог, Вторая Ипостась пребывает вне всякого временного развития, выше времени и истории («
прежде нежели Авраам произошел, Я семь — πριν Αβραάμ γενέσθαι, εγώ είμί», Ио, 8:58).
Мессия, сын Марии, только посланник,
как и те посланники, которые были
прежде него и теперь нет» (гл. 5, «Трапеза», 76–77, 79).
Итак, история есть
прежде всего рождение человечества, осуществление первоначального творческого замысла о человеке
как роде, совмещающем в себе множественность индивидов.
При всей утопичности его стремлений, лучше всего обличенной его безвременной смертью, этот замысел, воодушевлявший все его художественное творчество, не есть простая фантазия, он есть симптом, полный глубокого значения, ибо свидетельствует о появлении новых зовов, предвестий и предчувствий в современной душе, и
прежде всего в русской душе,
как наиболее раскрытой будущему и особенно чуткой к знамениям конца.].
Она осуществляется чрез богослужение, естественный центр свой имеющее в таинствах и
прежде всего в Евхаристии; впрочем, все вообще богослужение следует рассматривать
как таинство в широком смысле, ибо всюду здесь таинственно струится благодать Божия.
Очевидно, власть имеет какое-то отношение к самому существу человеческого духа, и надо
прежде всего отвергнуть рационалистические измышления «просветительства», будто власть и право кем-то изобретены, выдуманы на известную потребу, произошли вследствие «общественного договора» или свободного соглашения [Теорию «общественного договора» (
как переход разрозненных индивидов от естественного к социально-государственному состоянию путем взаимного ограничения и перенесения друг на друга прав, что фиксировалось в договоре) разрабатывали философы-просветители: Ж. Ж. Руссо, Т. Гоббс, Дж. Локк и др.].
Раньше страшного и трагического конца мира — говорит ее тихий и несмелый голос,
прежде чем мир содрогнется предсмертной мукой, сверкнет на земле и луч Преображения, явлено будет, хотя в кратком предварении, Царство Христа на земле, к этому ведет вся история,
как своему пределу.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и
прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.
Татьяна долго в келье модной //
Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но
прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Всегда скромна, всегда послушна, // Всегда
как утро весела, //
Как жизнь поэта простодушна, //
Как поцелуй любви мила, // Глаза
как небо голубые; // Улыбка, локоны льняные, // Движенья, голос, легкий стан — // Всё в Ольге… но любой роман // Возьмите и найдете, верно, // Ее портрет: он очень мил, // Я
прежде сам его любил, // Но надоел он мне безмерно. // Позвольте мне, читатель мой, // Заняться старшею сестрой.
Юрисконсульт,
как скрытый маг, незримо ворочал всем механизмом; всех опутал решительно,
прежде чем кто успел осмотреться.
— Вот то-то же. Поезжайте-ка вы теперь вперед, а я за вами. Кучер, ты, братец, возьми дорогу пониже, через огород. Побеги, телепень Фома Меньшой, снять перегородку. А я за вами —
как тут,
прежде чем успеете оглянуться.