Неточные совпадения
Внимание читателя привлекается лишь к таким страницам истории мысли, которые
имеют прямое значение для более отчетливого выявления собственных
идей автора (хотя, конечно, при этом и прилагается забота, чтобы при эпизодическом изложении не было существенных пробелов).
В России
идеи неокантианства активно пропагандировала и развивала группа философов, издателей журнала «Логос» (Б. В. Яковенко, Ф. А. Степун, С. И. Гессен и др.).], Фихте, Гегель, Гартман; Геккель, Фейербах, К. Маркс, Чемберлен — все эти столь далеко расходящиеся между собою струи германства в «имманентизме», однако,
имеют общую религиозную основу.
Поэтому она динамична, ибо не дает раз навсегда определенного знания, как знание мирское, но
имеет различную интенсивность, от простой вероятности до полной очевидности, от головной почти
идеи до превозмогающей действительности.
Этим успехом, следовательно, чистый теоретический разум, для которого все эти
идеи трансцендентны и не
имеют объекта, обязан исключительно своей чистой практической способности.
Учение Платона об
идеях, вершиной которых является
идея Блага, само Божество, необходимо
имеет два аспекта, вверх и вниз:
идеи имеют самосущее бытие в «умном месте», представляя собой нечто трансцендентное мировому бытию, как быванию, но они же его собой обосновывают, бытие причастно им, а они бытию, между двумя мирами существует неразрывная связь — причины и следствия, основы и произведения, эроса и его предмета и т. д.
В учении Аристотеля о формах мы
имеем только иную (в одном смысле улучшенную, а в другом ухудшенную) редакцию платоновского же учения об
идеях, без которого и не мог обойтись мыслитель, понимавший науку как познание общего (το καθόλου) и, следовательно, сам нуждавшийся в теории этого «общего», т. е. в теории идей-понятий.
Особой оригинальности или философской ясности суждения автора «Изложения православной веры» не
имеют, сравнительно с учениями св. Дионисия Ареопагита и Максима Исповедника, однако высокий вероучительный авторитет этого произведения заставляет с особенным вниманием относиться к его
идеям, в частности и по вопросу об «апофатическом» богословии. Приведенные суждения даже текстуально близки к соответственным местам из сочинений Ареопагита, святых Максима, Василия Великого и др.
Из общего учения Канта об антиномиях сюда
имеет отношение «третье противоречие трансцендентальных
идей» во второй, космологической, антиномии. Речь идет тут о конечной причине мира, относительно которой одновременно
имеют силу следующие тезис и антитезис (Kritik der reinen Vernunft, Reclam's Ausg., 368–369 ел...
Поэтому у Беме, строго говоря, отсутствует
идея творения и тварности, и хотя у него и постоянно встречается выражение «тварь и тварность» (Creatur und Creatürlichkeit), но это понятие вовсе не
имеет принципиального метафизического и онтологического смысла, а означает только определенную ступень в раскрытии природы Бога (как есть это понятие и в системе Плотина, отрицающей тем не менее
идею творения).
Здешний мир есть наполовину плод греха, ошибки, недоразумения, он не
имеет своей особой
идеи в творческом плане Божием.
Парменид учит нас, что есть только бытие, небытия же вовсе не существует; правда, он
имел при этом в виду свое неподвижное, абсолютное Единое, субстанцию мира, которой только и принадлежит бытие, вне же ее ничего нет. В применении к такому понятию абсолютного, очевидно, не
имеет никакого значения
идея небытия. Однако не так просто обстоит это в применении к действию Абсолютного, к творческому акту, которым оно вызывает к существованию несуществовавшее доселе, т. е. небытие, творит из ничего.
Иначе говоря, оно
имеет не субъективную только природу, но субъективно-объективную, в нем осознается тварность, причем попытка продумать
идею времени ведет к той же антиномии, как и
идея творения (см. выше).
Мир тварный существует,
имея своей основой мир
идей, его озаряющий, иначе говоря, он — софиен, вот величайшая, содержательнейшая и важнейшая истина о мире, сущность космодицеи платонизма.
Наиболее полное из дошедших до нас учений о софийности мира, зародившихся в эллинстве, мы
имеем в учении Платона об
идеях или о двух мирах.
Идеи для мира явлений
имеют не только художественно-эротическую и религиозно-мистическую достоверность, но и логическую значимость, как общие родовые понятия (κοινόν, το εν επί πολλών, εν είδος εκαστον περί τα πολλά), причем эти понятия не суть только родовые имена, но выражают самые сущности предметов (οϋσίαι) [О смысловом значении «
идей» и «эйдосов» у Платона см.: Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии.
Если же говорят, что
идеи суть первообразы и другое
имеет в них участие, то это суть пустые слова, поэтические метафоры(??).
Иначе говоря, лишь с другого конца Аристотель приходит к той же основной характеристике мира
идей, какую он
имеет у Платона, к признанию его трансцендентно-имманентности или же имманентно-трансцендентности: идеи-формы суть семена, которые, каждое по роду своему, творчески произрастают в становлении, обусловливаемом аристотелевской ΰλη [Материя (греч.).].
Другими словами, установлена сопричастность понятий
идеям, их обоснованность в этих последних, причем эта сопричастность может
иметь различную степень, с различием удаления от первообразов и погружением в тени полубытия.
Каждое существо
имеет свою идею-норму, оно ищет и творит себя по определенному, ему одному, его
идее свойственному образу, но это потому, что оно в сверхвременной природе своей
имеет эту
идею как единственное подлинное бытие свое, το όντως öv, как свою неповторяемую и ни с чем не смешиваемую индивидуальность.
Т. 1. С. 101).], философ вступает уже в τόπος νοητός [Букв.: умное место (греч.); область
идей у Платона.], царство подлинных
идей, «Матерей», но для этого гегелевского соблазна надо поистине
иметь и некоторую софийную слепоту.
Мир
имеет высшую основу в царстве
идей, или Софии, в которой согласно существует единое и многое, индивидуальное и общее, одно и все в положительном всеединстве.
Платоновские
идеи имеют тело, как бы ни была утонченна эта телесность.
И нельзя отелесненные
идеи мыслить как бескачественные, однообразные монады, которые обладают способностью лишь взаимно отталкиваться друг от друга и тем возбуждать общее чувство непроницаемости, но далее остаются «не имеющими окон» [Согласно Лейбницу, «монады не
имеют окон, через которые что-либо могло войти туда и оттуда выйти» (Лейбниц Г. В. Соч.
Идеи — тела конкретно окачествованы и ни в каком смысле не повторяют друг друга: каждая
идея ощущает себя по-своему, т. е.
имеет индивидуальное тело, есть телесная энтелехия [Говоря о телесности, мы обсуждаем лишь общефилософскую сторону вопроса, оставляя без внимания разные «планы» телесности.
Важное предчувствие этой истины мы
имеем в глубоком учении Плотина о двух материях: о меональной материи нашего во зле лежащего мира и о той умопостигаемой материи, которая является субстратом для νους, дает возможность раскрыться его
идеям.
Идеи-формы, которые порождает Мать-Земля, запечатлены присутствием ничто, как темной основы твари: они хрупки, непрочны, не гарантированы от разрушения, они не
имеют еще закала вечности.
Хотя собственная жизнь ангелов для нас совершенно недоведома, мы знаем, однако, что и ангелы сотворены Богом и, хотя бесплотны в том смысле, что не
имеют тела человеческого, но
имеют ипостась: они суть не безликие, а ипостасные силы Божий, созданные Логосом [Шеллинг в своем учении об ангелах (Philosophie der Offenbarung, II, 284 ел.), в соответствии общим своим взглядам, отрицает сотворенность ангелов (nicht erschaffen) и видит в них только «потенции» или
идеи: «leder Engel ist die Potenz — Idee eines Bestimmten Geschöpfes des Individuums» (286).
Как часть софийного всеорганизма космоса, человек есть «умный» луч Софии,
имеет определенную природу, его
идея есть та призма, чрез которую для него преломляется мир.
Однако эта
идея, применяемая им к разрешению и частных вопросов, только по видимости
имеет эмпирическое происхождение, опираясь на огромный материал сравнительной мифологии, на самом же деле коренится в уже известной нам христологии Шеллинга и потому должна разделить общую с нею судьбу.
В меру того, насколько сам человек положил основу своему бытию, осуществил в себе подобие Божие, выявил умопостигаемый лик свой, познал в себе божественную свою
идею, настолько он
имеет силы жизни и роста в Царствии Христовом.