Неточные совпадения
Но не
есть ли, слышится
голос скептицизма, эта объективность веры — иллюзия, галлюцинация, психологизм?
Автономная этика
есть или прямое глумление над добром, каковое совершается в утилитаризме, или аффектация и поза, ибо любить этическое «добро», закон, категорический императив можно не ради него самого, а только ради Бога,
голос Которого слышим в совести.
Различные природные стихии (лешие, водяные, русалки, эльфы, гномы и т. д.) открывают о себе в мифе, и народные сказки в известной части своей
суть такие натуральные мифы, зарождающиеся, конечно, в пору наибольшей непосредственности и чуткости к
голосам из области запредельного чувства.
Этот
голос может
быть не услышан или же властно и гневно заглушен, ибо вера свободна и не знает принудительности.
И тогда неизбежно
голосами мира, идущими из глубины, внушаемо
будет иное, противоположное сознание: мир не сотворен, он в себе самом имеет основу,
есть свое собственное создание; нет высшего бытия, чем мировое, и нет ничего, что
было бы выше бытия.
Символика пророческих «мифов» делает их понимание затруднительным, а до времени «распечатания» пророческих книг даже и невозможным без особого озарения духовного, но принципиально надо признавать за ними не условное, а безусловное значение, они не
суть probabilia [Вероятности (лат.).], а
голос вечности, раздающийся во времени.
Это внутреннее соответствие материи форме, этот
голос материи, хорошо знает художник, который умеет понимать и уважать материал, уловлять его стиль, тон, идею,
будет ли то дерево, мрамор, металл, краски, звук, слово.
Распространенность учения о триипостасности Бога в разных религиях указует на то же самое: это
суть затемненные, даже извращенные выражения подлинного
голоса триипостасности в человеческом духе.
«И услышал я
голос с неба, как шум от множества вод и как звук сильного грома, и услышал
голос как бы гуслистов, играющих на гуслях своих: они
поют как бы новую песнь перед престолом и перед четырьмя животными и старцами; и никто не мог научиться сей песни, кроме сих 144 000 искупленных от земли.
То сказал ему внутренний
голос, самосознание мужа, потому что он не знал ведь о том, как
была создана
Ева.
Мир, взятый в себе,
есть иерархия «богов», космос или лад, в котором звучно и согласно сливаются в едином аккорде многие его
голоса.
Раньше страшного и трагического конца мира — говорит ее тихий и несмелый
голос, прежде чем мир содрогнется предсмертной мукой, сверкнет на земле и луч Преображения, явлено
будет, хотя в кратком предварении, Царство Христа на земле, к этому ведет вся история, как своему пределу.
Она знала, что он кричит, еще прежде, чем она подошла к детской. И действительно, он кричал. Она услышала его голос и прибавила шагу. Но чем скорее она шла, тем громче он кричал.
Голос был хороший, здоровый, только голодный и нетерпеливый.
— Вы столь высокого мнения о немцах? — проговорил с изысканною учтивостью Павел Петрович. Он начинал чувствовать тайное раздражение. Его аристократическую натуру возмущала совершенная развязность Базарова. Этот лекарский сын не только не робел, он даже отвечал отрывисто и неохотно, и в звуке его
голоса было что-то грубое, почти дерзкое.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха //
Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И скоро звонкий
голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они
поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Я
был рожден для жизни мирной, // Для деревенской тишины: // В глуши звучнее
голос лирный, // Живее творческие сны. // Досугам посвятясь невинным, // Брожу над озером пустынным, // И far niente мой закон. // Я каждым утром пробужден // Для сладкой неги и свободы: // Читаю мало, долго сплю, // Летучей славы не ловлю. // Не так ли я в
былые годы // Провел в бездействии, в тени // Мои счастливейшие дни?
Ты в сновиденьях мне являлся, // Незримый, ты мне
был уж мил, // Твой чудный взгляд меня томил, // В душе твой
голос раздавался // Давно… нет, это
был не сон!