Неточные совпадения
Лишь
в царстве будущего века, когда «Бог будет всяческая во всех» [«Да будет Бог все во всем» (1 Кор. 15:28).], станет более имманентен миру, нежели
в этом веке, а потому и самая возможность религии,
в значении ее как ущербленного богосознания, упразднится, лишь тогда человеческой свободе
уже не дано будет знать или не знать Бога, верить или не верить
в Него.
Значение веры
в этом смысле выдвинуто было
в полемике с Кантом
уже Якоби, который считал областью веры не только бытие божественного мира, но и эмпирического, и таким образом профанировал или, так сказать, секуляризировал понятие веры [«Durch den Glauben wissen wir, dass wir einen Körper haben (!) und dass ausser uns andere Körper und andere denkende Wesen vorhanden sind.
Религия, связь человека с божеством, имеет для него
значение не связи двух миров, но выражает лишь определенную стадию развития духа [Сродным интеллектуализмом был заражен
уже Фихте, и притом не только
в ранний период («спора об атеизме»), но и
в поздний, эпохи «Anweisung zum seligen Leben» 1806 года.
Ибо если они должны иметь
значение, то они принадлежат к познанию, а что принадлежит к последнему, то
уже лежит
в иной, не религиозной области жизни» («Речи о религии», перев. С. Л. Франка, стр.47).
И здесь снова выступает огромное
значение уже кристаллизованного, отлившегося
в догматы, культ и быт церковного предания, исторической церкви, которая всегда умеряет самозваные притязания от имени «церкви мистической», т. е. нередко от имени своей личной мистики (или же, что бывает еще чаще и особенно
в наше время, одной лишь мистической идеологии, принимаемой по скудости мистического опыта за подлинную мистику).
У Юма она имела субъективно-человеческое
значение — «быть для человека», у Беркли получила истолкование как действие Божества
в человеческом сознании; у Гегеля она была транспонирована
уже на язык божественного бытия: мышление мышления — само абсолютное, единое
в бытии и сознании [К этим общим аргументам следует присоединить и то еще соображение, что если религия есть низшая ступень философского сознания, то она отменяется упраздняется за ненадобностью после высшего ее достижения, и только непоследовательность позволяет Гегелю удерживать религию, соответствующую «представлению»,
в самостоятельном ее
значении, рядом с философией, соответствующей «понятию».
77 к «Введению».], имеет
значение вполне относительное лишь
в сравнении с более тяжелым и менее восприимчивым телом материальным или физическим, но и эти тела «высших планов» пред ставляют собою еще материю или «землю» (почему и Geisteswissenschaft, как мы
уже указывали, исповедует утонченный гилозоистический материализм [Гилозоизм — учение о всеобщей одушевленности.]).
Разумеется, не вследствие того, что Ева
уже в самом появлении своем будто бы была связана с грехом, но, конечно, вследствие особенностей ее пола, его иерархического
значения для человека.
Языческие боги после Христа для уверовавших
в Него суть
уже демоны; прообразы и предварения утратили прежнее
значение после исполнения [Так надо, думается нам, понимать и то место I Кор.
Неточные совпадения
Может быть, когда дитя еще едва выговаривало слова, а может быть, еще вовсе не выговаривало, даже не ходило, а только смотрело на все тем пристальным немым детским взглядом, который взрослые называют тупым, оно
уж видело и угадывало
значение и связь явлений окружающей его сферы, да только не признавалось
в этом ни себе, ни другим.
― Я
уже давно оставил эту жизнь, ― сказал он, удивляясь перемене выражения ее лица и стараясь проникнуть его
значение. ― И признаюсь, ― сказал он, улыбкой выставляя свои плотные белые зубы, ― я
в эту неделю как
в зеркало смотрелся, глядя на эту жизнь, и мне неприятно было.
— Очень, очень рада, — повторила она, и
в устах ее для Левина эти простые слова почему-то получили особенное
значение. — Я вас давно знаю и люблю и по дружбе со Стивой и за вашу жену… я знала ее очень мало времени, но она оставила во мне впечатление прелестного цветка, именно цветка. И она
уж скоро будет матерью!
Левин говорил теперь совсем
уже не с тем ремесленным отношением к делу, с которым он разговаривал
в это утро. Всякое слово
в разговоре с нею получало особенное
значение. И говорить с ней было приятно, еще приятнее было слушать ее.
Сергей Иванович прочел статью и стал объяснять ее
значение, но тут один высокий, толстый, сутуловатый, с крашеными усами,
в узком мундире с подпиравшим ему сзади шею воротником помещик перебил его. Он подошел к столу и, ударив по нем перстнем, громко закричал: