Неточные совпадения
Но
в действительности этого нет: то, во что можно верить, нельзя знать, оно выходит за
пределы знания, а
в то, что можно знать, нельзя и не должно верить.
Знание строго монистично, —
в его
пределах, которые суть
в то же время и
пределы имманентного, гносеологически нет места вере, она не имеет здесь себе онтологического основания.
Сказанное дает основание и для суждения о
пределах религиозного гнозиса, или вообще о гностическом направлении
в религии, которое всегда существовало,
в настоящее же время проявляется с наибольшею силой, с одной стороны,
в метафизическом рационализме, а с другой —
в так называемом теософическом движении, точнее,
в современном оккультизме.
Эта эволюция не имеет конца и
предела; абсолютное для этого радикального эволюционизма существует лишь
в качестве возможности беспредельного движения, т. е. «дурной бесконечности» [«Дурная, или отрицательная, бесконечность, — по Гегелю, — есть не что иное, как отрицание конечного, которое, однако, снова возникает и, следовательно, не снимается; или, иными словами, эта бесконечность выражает только долженствование снятия конечного» (Гегель.
«Относительно этой формы бесконечности прогресса верно прежде всего то, что мы раньше заметили относительно качественно бесконечного прогресса, а именно, что он не есть выражение истинной бесконечности, а есть та дурная бесконечность, которая не выходит за
пределы долженствования и, таким образом, на деле остается
в конечном» (там же.
Что вы знаете или мните о природе вещей, лежит далеко
в стороне от области религии: воспринимать
в нашу жизнь и вдохновляться
в этих воздействиях (вселенной) и
в том, что они пробуждают
в нас, всем единичным не обособленно, а
в связи с целым, всем ограниченным не
в его противоположности иному, а как символом бесконечного — вот что есть религия; а что хочет выйти за эти
пределы и, напр., глубже проникнуть
в природу и субстанцию вещей, есть уже не религия, а некоторым образом стремится быть наукой…
Больше того, религия, которую хотят целиком свести к морали,
в целостности своей находится выше морали и потому свободна от нее: мораль существует для человека
в известных
пределах, как закон, но человек должен быть способен подниматься и над моралью [Одним из наиболее ярких примеров преодоления морали является война, поэтому так трудно морально принять и оправдать войну, и остается только религиозное ее оправдание.
Разумеется ли здесь формально-логическое a priori, проявляющееся
в каждом отдельном акте познания, или же это есть действительное припоминание о мифотворческом ведении, причем второстепенное значение для разрешения этого вопроса имеет вопрос, когда произошла встреча с трансцендентным:
в этой ли жизни или за ее
пределами?
Человеческий разум, сознание своей сущности есть разум вообще, божественное
в человеке, а дух, насколько он есть дух Бога, не есть дух над звездами, за
пределами мира, но Бог присутствует вездесущно и как дух во всех духах.
В таком убеждении сполна обнаруживается люциферическая болезнь этого типа философии, и гегельянство есть
в некотором роде
предел для этого направления.
Лишь при исследовании «научных» вопросов философии, т. е. того, что лежит еще за
пределами самого философствования, может казаться, что философствование автономно и независимо от всякой внефилософской окачествованности;
в основе же всегда окажется метафизическая предпосылка, представляющая собой лишь выражение интуитивного мироощущения.
Антиномическое мышление овладевает своим предметом, делает его себе имманентным только отчасти, лишь до известного
предела, который и обнаруживается
в антиномии.
Скорее это НЕ есть отрицающее всякое высказывание ά: αόριστος, άπειρος, άμορφος [Неограниченный, бесконечный, бесформенный (греч.).] — не столько отрицание того или иного определения, сколько его отсутствие, выражение невыразимого, жест трансцендентного
в имманентном,
предел для мысли и для сознания, за которым оно гаснет и погружается
в ночь.
Вот почему Бог беспределен, бесконечен вовсе не
в том смысле, как нам представляется это, — как если бы мы не могли Его обнять своей мыслью, — а
в том, что Бог и не подлежит измерению и нет
пределов, границ
в Его существе.
Бог постижим только
в силу и меру своего откровения о Себе: «Видел дух мой с радостным ужасом, что вне
пределов сего вечного округа (шара Вечности) ничего не было, как только бесконечное непостижимое Божество, без цели и
пределов, и что вне сего шара Вечности ничего не можно было о самом Боге ни видеть, ни познавать, кроме только отрицательного познания, то есть что Он не есть» (гл. V, § 6).
Спастись от ужаса пред небытием можно, лишь отойдя от головокружительной бездны и обратившись лицом к Солнцу, — источнику всякой полноты, переместив свой бытийный центр из себя за
пределы себя,
в Бога.
В этом основном и предельном акте творения мы имеем дело с полной непостижимостью, ибо понять, каким образом
в уконе возникает меон, нельзя, здесь опять
предел для мысли.
Поэтому и эволюция
в своих естественных
пределах неприкосновенна и ненарушима, поскольку каждый несет
в себе закон своего бытия и свершения, но
в то же время она не может быть признана универсальным и верховным законом бытия.
Природа может быть
в Известных
пределах насилуема человеком, и
в этом коренится возможность черной магии и мистического блуда.
Безусловная же антиидейность каких бы то ни было живых существ не может быть вообще допущена без того, чтобы не признать за духом злобы способности не только извращать, портить, «клеветать» на мир, но
в известных
пределах творить и свой антикосмос.
И это потому, что здесь,
в этом вопросе, достигается
предел философии, кончается область логического выведения начал.
Нужно было бы перешагнуть, далее, и через учение Церкви о таинстве брака, а вслед за тем пришлось бы выключить за
пределы принципиально допустимого
в христианстве и все то отношение Церкви к природной плоти, которое находит выражение
в литургических тайнодействиях, и не только
в св.
Вещал древле Гераклит Темный: «Идя к
пределам души, не отыщешь их и весь пройдя путь, столь глубока ее мера» — ψυχής πείρατα ίων ουκ αν έξεύροιο, πασαν έπιπορευόμενος όδόν ούτω βαθύν λόγον έχει [Афоризм Гераклита
в передаче Диогена Лаэртского: «Границ души тебе не отыскать, по какому бы пути ты ни пошел: столь глубока ее мера» (Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1. С. 231).].
Павла о том, что «во Христе Иисусе не имеет силы ни мужской, ни женский пол» [Неточная цитата из Послания к Галатам (3:28).]
в их человеческой поляризации, каковая здесь переходит за эти
пределы.
Первая задача исчерпывает собой положительное содержание «язычества» [Ап. Павел
в речи
в Афинском ареопаге, обращенной к язычникам, дает такую картину религиозного процесса: «От одной крови Бог произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и
пределы их обитания, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он далеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся, и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: мы Его и род» (Деян. ап. 17:26-8); сродная мысль выражается им же: «Что можно знать о Боге, явно им (язычникам), ибо Бог явил им.
Устремляясь к свету Божества, струящемуся
в мироздании, язычник хочет прорваться за
пределы мира, совершить религиозный трансценз.
Барская брезгливость
в отношении к хозяйству ничего общего не имеет с той от него свободой, о которой учит Евангелие: оно хочет не пренебрежения, но духовного преодоления, выхода за
пределы мира сего с его необходимостью [Ср.
в моем сборнике «Два града»: «Христианство и социальный вопрос», «Хозяйство и религиозная личность» и др.
Иначе говоря, смерть,
в которой Федоров склонен был вообще видеть лишь род случайности и недоразумения или педагогический прием, есть акт, слишком далеко переходящий за
пределы этого мира, чтобы можно было справиться с ней одной «регуляцией природы», методами физического воскрешения тела, как бы они ни были утонченны, даже с привлечением жизненной силы человеческой спермы
в целях воскрешения или обратного рождения отцов сынами (на что имеются указания
в учении Федорова).
Однако если брать не все содержание этого глубокого учения
в полном составе, но лишь центральную ею идею — «проект» воскрешения, то нетрудно видеть, что
в ней ставится проблема о
пределах хозяйства.
Поэтому оно и не может завершиться
в своих собственных
пределах, а должно перерваться, подобно человеческой жизни.
См. прим. 19 к «Отделу второму»: «они хитрили, и Бог хитрил, но Бог самый искусный из хитрецов» (Гл. 3, «Семейство Имрана», 47).], ибо цель ее не
в ней, а за ее
пределами, — туда зовет и нудит историческая стихия.
Правда, эстетическое самодовольство и художественная ограниченность становятся невозможны уже и для реалиорного символизма, но вместе с тем и, конечно, вследствие того
в нем начинает утрачиваться и художественное равновесие: искусство начинает метаться, оно
в разных направлениях ищет выхода за свои
пределы.
Раньше страшного и трагического конца мира — говорит ее тихий и несмелый голос, прежде чем мир содрогнется предсмертной мукой, сверкнет на земле и луч Преображения, явлено будет, хотя
в кратком предварении, Царство Христа на земле, к этому ведет вся история, как своему
пределу.
Неточные совпадения
Были
в то время произнесены между ними такие слова, произошли такие движения и жесты, обменялись они такими взглядами, сказано было кой-что таким голосом, доходило до таких
пределов, что уж после этого не Миколке (которого Порфирий наизусть с первого слова и жеста угадал), не Миколке было поколебать самую основу его убеждений.
Пришел дьячок уволенный, // Тощой, как спичка серная, // И лясы распустил, // Что счастие не
в пажитях, // Не
в соболях, не
в золоте, // Не
в дорогих камнях. // «А
в чем же?» // —
В благодушестве! //
Пределы есть владениям // Господ, вельмож, царей земных, // А мудрого владение — // Весь вертоград Христов! // Коль обогреет солнышко // Да пропущу косушечку, // Так вот и счастлив я! — // «А где возьмешь косушечку?» // — Да вы же дать сулилися…
Кто видывал, как слушает // Своих захожих странников // Крестьянская семья, // Поймет, что ни работою // Ни вечною заботою, // Ни игом рабства долгого, // Ни кабаком самим // Еще народу русскому //
Пределы не поставлены: // Пред ним широкий путь. // Когда изменят пахарю // Поля старозапашные, // Клочки
в лесных окраинах // Он пробует пахать. // Работы тут достаточно. // Зато полоски новые // Дают без удобрения // Обильный урожай. // Такая почва добрая — // Душа народа русского… // О сеятель! приди!..
Но если все они положили свободе своей
предел и правило деяниям своим, то все равны от чрева матерня
в природной свободе, равны должны быть и
в ограничении оной.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне
пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение,
в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания
в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание
в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха
в касающемся до богословии, от Александра Дидриха
в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего
в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.