Софийность мира имеет для твари различную степень и глубину: в высшем своем аспекте это — Церковь, Богоматерь, Небесный Иерусалим, Новое Небо и Новая Земля; во внешнем, периферическом действии
в космосе она есть универсальная связь мира, одновременно идеальная и реальная, живое единство идеальности и реальности, мыслимосТи и бытия, которого ищет новейшая спекулятивная философия (Фихте, Шеллинг, Гегель, неокантианство).
Неточные совпадения
Православие не
в том, чтобы отрицать мир
в его подлинности, но
в том, чтобы делать центром человечности обращенное к Богу, молитвенно пламенеющее сердце, а не автономное мышление и не самоутверждающуюся волю: вне этого центра и мир перестает быть
космосом, творением и откровением Божиим, но становится орудием для искусителя, обольщающим кумиром.
София то сближается до полного почти отожествления с Христом, становясь лишь Его силою или атрибутом (так понималась идея Айа-Софии
в Царьграде при императоре Юстиниане), то с Богоматерью (празднование св. Софии и внешне соединяется с Успением Богоматери), то с прославленной Церковью, небесной и земной, то с женским образом Невесты из Песни Песней (на некоторых иконах), то даже с
космосом.
Умопостигаемый
Космос смотрится
в первозданный Хаос, делается его внутренней потенцией, и Хаос зачинает
Космос, становится хао-космосом.
Но Бог, открывающийся
в Софии, являет Себя
в триипостасности Своей как Творец, Бог-Отец, Логос и Дух Святый животворящий; животворением же дается и знание себя осуществленным
в своей идее, ее ощутившей как живую, действующую силу
космоса, победу
в хаосе.
Искусство, не как совокупность технически-виртуозных приемов, но как жизнь
в красоте, несравненно шире нашего человеческого искусства, весь мир есть постоянно осуществляемое произведение искусства, которое
в человеке,
в силу его центрального положения
в мире, достигает завершенности, ибо лишь
в нем, как царе творения, завершается
космос.
Плотин
в «Эннеадах» писал: «…Никакое око не увидело бы солнце, если бы само не пребывало солнцезрачным» (Цит. по: Лосев А. Ф. Античный
космос и современная наука.
Мир, взятый
в себе, есть иерархия «богов»,
космос или лад,
в котором звучно и согласно сливаются
в едином аккорде многие его голоса.
Христианство научает постигать мир не только как ризу Божества или
космос, но и как «мир сей», темницу для духа, оно вселяет
в души жажду освобождения от мира, стремление к прорыву за его грани.
Серафима и других святых, кто не ощущает веяния разлитой около них высочайшей и чистейшей поэзии, тот остается чужд наиболее
в них интимному, ибо
в них есть пламенное чувствование красоты
космоса, его софийности, и есть священная непримиримость против греха, как уродства и безобразия.
Итак, на эмпирической поверхности происходит разложение религиозного начала власти и торжествует секуляризация, а
в мистической глубине подготовляется и назревает новое откровение власти — явление теократии, предваряющее ее окончательное торжество за порогом этого зона [Термин древнегреческой философии, означающий «жизненный век», «вечность»;
в иудео-христианской традиции означает «мир», но не
в пространственном смысле (
космос), а
в историческом и временном аспекте («век», «эпоха»).]
Поэтому и
в аду есть своя лжеиерархия, он есть лжецарство,
в котором извращенные модальности божественного
космоса сочетаются
в какофонию, — нелепейшая карикатура и пародия на божественную иерархию и музыку сфер небесных.
— Люди почувствуют себя братьями только тогда, когда поймут трагизм своего бытия
в космосе, почувствуют ужас одиночества своего во вселенной, соприкоснутся прутьям железной клетки неразрешимых тайн жизни, жизни, из которой один есть выход — в смерть.
Критическое, рациональное сознание хочет вогнать мистику внутрь, в субъективность, в переживание, в темный угол, не оставляя для нее места в объективном, в Божьем мире, в истории,
в космосе, которые целиком отдаются во власть рациональности.
Учение о перевоплощении, которое заключает в себе видимые преимущества, влечет за собой кошмар иной, чем кошмар вечных адских мук, — кошмар бесконечных перевоплощений, бесконечного странствования по темным коридорам, он разрешает судьбу человека
в космосе, а не в Боге.
Неточные совпадения
Он не чертил ей таблиц и чисел, но говорил обо всем, многое читал, не обегая педантически и какой-нибудь экономической теории, социальных или философских вопросов, он говорил с увлечением, с страстью: он как будто рисовал ей бесконечную, живую картину знания. После из памяти ее исчезали подробности, но никогда не сглаживался
в восприимчивом уме рисунок, не пропадали краски и не потухал огонь, которым он освещал творимый ей
космос.
Они воскрешали
в памяти Самгина забытые им речи Серафимы Нехаевой о любви и смерти, о
космосе, о Верлене, пьесах Ибсена, открывали Эдгара По и Достоевского, восхищались «Паном» Гамсуна, утверждали за собою право свободно отдаваться зову всех желаний, капризной игре всех чувств.
В классовом обществе о
космосах и тайнах только для устрашения ума говорят, а другого повода — нет, потому что
космосы и тайны прибылей буржуазии не наращивают.
Космополитизм не оправдывает своего наименования,
в нем нет ничего космического, ибо и
космос, мир, есть конкретная индивидуальность, одна из иерархических ступеней.
Национальность входит
в иерархию ступеней бытия и должна занимать свое определенное место, она иерархически соподчинена человечеству и
космосу.