Неточные совпадения
Дело было вот в чем. Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к окуляру,
он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном завитке особенно ярко и жирно выделялся один луч. Луч этот был ярко-красного цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие,
ну, скажем, с иголку, что ли.
— Надо полагать, что в спектре солнца
его нет… гм…
ну, одним словом, надо полагать, что добыть
его можно только от электрического света. —
Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и пригласил к себе в кабинет Иванова.
Он все
ему рассказал и показал амеб.
— Ну-ну-ну, — пробормотал
он.
Ну, конечно, строгая тайна… профессор ознакомит государство с результатами работы, а
оно за это финансирует профессора.
— Да черт
его знает, — бубнил Персиков, —
ну, противная физиономия. Дегенерат.
—
Ну? — спросил
он лаконически и сонно.
— Рок с бумагой? Редкое сочетание, — вымолвил Персиков и добавил: — Ну-ка, дай-ка
его сюда!
—
Ну так что из этого? — завопил Персиков. — Что же, вы хотите
их воскресить моментально, что ли? И почему при помощи еще не изученного луча?
— Что-то вы путаете… Как
они могут быть в «грязюке», как вы выражаетесь?
Ну, конечно, может быть немного… помет присох… или что-нибудь еще…
—
Ну вот-с… Вы, стало быть, я, и кого-нибудь из студентов можно позвать. Дадим
ему третий шлем.
—
Ну, что вы скажете? Вот народ!
Ну что вы сделаете с таким народом? А? Манечка, надо будет
им собрание сделать… Завтра вызову из уезда работников. Я
им сам скажу речь. Надо будет вообще тут поработать… А то это медвежий какой-то угол…
—
Ну, что? Что вы скажете? — победоносно спрашивал Александр Семенович. Все с любопытством наклоняли уши к дверцам первой камеры. — Это
они клювами стучат, цыплятки, — продолжал, сияя, Александр Семенович. — Не выведу цыпляток, скажете? Нет, дорогие мои. — И от избытка чувств
он похлопал охранителя по плечу. — Выведу таких, что вы ахнете. Теперь мне в оба смотреть, — строго добавил
он. — Чуть только начнут вылупливаться, сейчас же мне дать знать.
—
Ну, ладно, — решил Щукин, — вы действительно не в силах… Я вижу. Сейчас курьерский пройдет, с
ним и поезжайте.
—
Он стал считать по пальцам: — Ловля…
ну, десять дней самое большое,
ну, хорошо, — пятнадцать…
ну, хорошо, двадцать, и перелет два дня, из Лондона в Берлин день…
—
Ну, теперь
они будут иметь веселую историю!..
— Никуда я не пойду, — проговорил
он, — это просто глупость,
они мечутся как сумасшедшие…
Ну, а если вся Москва сошла с ума, то куда же я уйду. И, пожалуйста, перестаньте кричать. При чем здесь я? Панкрат! — позвал
он и нажал кнопку.
—
Ну? — спросил
он. Двери распахнулись, и первое, что появилось в дверях, — это спина военного с малиновым шевроном и звездой на левом рукаве.
Он отступал из двери, в которую напирала яростная толпа, спиной и стрелял из револьвера. Потом
он бросился бежать мимо Персикова, крикнув
ему...
— Да что же в воскресенье в церкви? Священнику велели прочесть. Он прочел. Они ничего не поняли, вздыхали, как при всякой проповеди, — продолжал князь. — Потом им сказали, что вот собирают на душеспасительное дело в церкви,
ну они вынули по копейке и дали. А на что — они сами не знают.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. //
Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет
он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к
ним; ты
их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к
ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к
ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас //
Они с охотой примут нас.