Давненько я не брался за свой дневник. А жаль. По сути дела, это не дневник, а история болезни, и у меня, очевидно, профессиональное тяготение к моему единственному другу в мире (
если не считать моего скорбного и часто плачущего друга Анны).
Неточные совпадения
Но
если кто-нибудь подобно мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года,
не отлучаясь ни на один день,
если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за восемнадцать верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.
«В самом деле:
если ничего острого, а, скажем, сифилис, то почему он
не едет сюда сам?
И
если б я
не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием.
Меня интересует
не только это, а еще вот что. Ключ в шкафу торчал. Ну, а
если бы его
не было? Взломал бы я шкаф или нет? А? По совести?
Анна.
Если ты
не уедешь отсюда в город, я удавлюсь. Ты слышишь? Посмотри на свои руки, посмотри.
Я думал, что только в романах бывают такие, как эта Анна. И
если я когда-нибудь поправлюсь, я навсегда соединю свою судьбу с нею. Пусть тот
не вернется из Германии.
Я решил так. Обращусь к Бомгарду. Почему именно к нему? Потому, что он
не психиатр, потому, что молод и товарищ по университету. Он здоров, силен, но мягок,
если я прав. помню его. Быть может, он над… я в нем найду участливость. Он что-нибудь придумает. Пусть отвезет меня в Москву. Я
не могу к нему ехать. Отпуск я получил уже. Лежу. В больницу
не хожу.
Патетически я стал восклицать. И
если кто-нибудь прочел бы это, подумал — фальшь. Но никто
не прочт.
От голоса до малейшего телодвиженья в нем все было властительное, повелевающее, внушавшее в низших чинах
если не уважение, то, по крайней мере, робость.
Видите ли на вершине этой отвесной скалы, направо, узенькую площадку? оттуда до низу будет сажен тридцать,
если не больше; внизу острые камни.
Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того более теплой материи потребует, так придется ж бросать… тем более что все это тогда уж успеет само разрушиться,
если не от усилившейся роскоши, так от внутренних неустройств.
— Молчи ж! — прикрикнул сурово на него товарищ. — Чего тебе еще хочется знать? Разве ты не видишь, что весь изрублен? Уж две недели как мы с тобою скачем не переводя духу и как ты в горячке и жару несешь и городишь чепуху. Вот в первый раз заснул покойно. Молчи ж,
если не хочешь нанести сам себе беду.
— Однако ж должна быть причина,
если не во мне, не кругом тебя, так в тебе самой. Иногда такая грусть не что иное, как зародыш болезни… Здорова ли ты?
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Латынь из моды вышла ныне: // Так,
если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но
если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума
не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив,
если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье можно всегда дать эту <цену>.
Если вы
не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.