Неточные совпадения
Деньги, векселя, ценные бумаги точно реют промежду товара в этом рыночном воздухе,
где все жаждет наживы,
где дня нельзя продышать без
того, чтобы не продать и не купить.
Касса,
где Палтусову пришлось получить деньги, которые он тут же перевел на текущий счет, — расчетную книжку он захватил, — помещалась около
той, куда вносили.
Приятель не возмутился; без всяких переливов голоса — как говорят все почти молодые русские — спросил он у Палтусова,
где тот живет и что вообще делает.
Ему припомнилась сцена из английского романа в русском переводе,
где юмор состоит в
том, что спрашивали: «Что вы желаете за эту очень маленькую вещь, сэр?» И опять: «Что вы желаете за эту очень маленькую вещь, сэр?» В Лоскутном они целую неделю «ржали», отыскав этот отрывок, и беспрестанно повторяли друг другу: «Что вы желаете за эту чрезвычайно маленькую вещь, сэр?»
Его точно тянуло в Кремль. Он поднялся через Никольские ворота, заметил, что внутри их немного поправили штукатурку, взял вдоль арсенала, начал считать пушки и остановился перед медной доской за стеклом,
где по-французски говорится, когда все эти пушки взяты у великой армии. Вдруг его кольнуло. Он даже покраснел. Неужели Москва так засосала и его? От дворца шло семейство,
то самое, что завтракало в «Славянском базаре». Дети раскисли. Отец кричал, весь красный, обращаясь к жене...
Палтусов это тотчас же оценил. Да он и знал уже, что Вадим Павлович Осетров попал в дела из учителей гимназии, что он кандидат какого-то факультета и всем обязан себе, своему уму и предприимчивости. Разбогател он на речном промысле, где-то в низовьях Волги. Руки Палтусову он первый не протянул, но пожал, когда
тот подал ему свою.
В этой «хозяйке» по костюму было много европейски живописного. Но овал лица, сановитость его, что-то неуловимое в движениях говорило о коренной Руси, о
той почве,
где она выросла и распустилась. Красавицей вряд ли бы ее назвали, но всякий бы остановился.
Глаза Анны Серафимовны блеснули и прикрылись веками. Еще раз кусок сегодняшнего разговора с Палтусовым припомнился ей. Он назвал ее «соломенной вдовой». И она сама это подтвердила. У ней это сорвалось с языка, а теперь как будто и стыдно. Ведь разве не правда? Только не следовало этого говорить молодому мужчине с глазу на глаз, да еще такому, как Палтусов. Он не должен знать «тайны ее алькова». Эту фразу она где-то недавно прочла. И Ермил Фомич когда разойдется,
то этаким точно языком говорит.
В эту минуту Любаша совсем легла на стол грудью, локти приходились в уровень с
тем местом,
где ставят стаканы, она громко жевала, губы ее лоснились от жиру, обеими руками она держала косточку курицы и обгрызывала ее.
Ходит он и ждет звонка. Из кабинета проведен воздушный звонок. Это не нравится Викентию: затрещит над самым ухом, так всего и передернет, да и стены портит. В эту минуту, по его расчету, Евлампий Григорьевич выпил стакан чаю и надел чистую рубашку, после чего он звонит, и платье, приготовленное в туалетном кабинетике,
где умывальник и прочее устройство, подает ему Викентий. Часто он позволяет себе сделать замечание: что было бы пристойнее надеть в
том или ином случае.
Даже выбор
того места в стене,
где вделан несгораемый шкап, принадлежал не ему лично.
На столике-табурете, около письменного стола, допитый стакан чаю говорил о
том, что Евлампий Григорьевич в уборной, надевает чистую рубашку после вторичного умывания. Запах сигары ходил по кабинету,
где стояла свежая температура, не больше тринадцати градусов.
— Да как же-с, помилуйте, — начал он, задыхаясь и разводя
той рукой,
где у него скомкана была газета. — За это…
По желанию покойного, занесенному в завещание, его отпевали в
том приходе,
где он родился.
За полчаса до выноса тела из церкви Палтусов входил в ограду и осторожно пробирался, обходя
те места,
где грязь растоптали, как месиво.
Нетов указал глазами на
ту кучку,
где стояли трое «врагов» его.
Но в тесной заброшенной комнатке,
где коптит керосиновая лампочка, идет работа с раннего утра, часу до первого ночи. Восьмидесятилетняя старуха легла отдохнуть; вечером она не может уже вязать. Руки еще не трясутся, но слеза мочит глаз и мешает видеть. Ее сожительница видит хорошо и очков никогда не носила. Она просидит так еще четыре часа. Чай они только что отпили. Ужинать не будут.
Та, что работает, постелет себе на сундуке.
— Нельзя, дурочка, да и сердиться нечего… Все обедняли, а
то и совсем разорились… Связей ни у кого нет прежних. Надо по-другому себе дорогу пролагать…
Где же тут рассчитывать на родственные чувства?.. А вот ты мне что скажи, — старушка понизила голос, — дал ли что Ника?
— Еще не спишь? — спросил он дочь и бросил картуз на
тот стол,
где стояла закуска. — Et maman?.. Comment va-t-elle?.. [А мама?.. Как она себя чувствует?.. (фр.).]
Она было запрыгала около него, но удержалась. Не может она говорить ему: «Милый, голубчик, Никеша», как говорила маленькой. Она не уважает его. Тася знает, за что его попросили выйти из
того полка,
где носят золоченых птиц на касках. Знает она, чем он живет в Петербурге. Жалованья он не получает, а только носит мундир. Да она и не желает одолжаться по-родственному, без отдачи.
Она убежала в свою комнату, схватила
том,
где «Шутники», увела Пирожкова в гостиную и прочла несколько явлений с Верочкой.
Ивана Алексеевича схватила за сердце мысль, что ведь он, Пирожков, мог бы избавить ее от такой рискованной попытки… Зачем ему искать лучшей девушки? Кончит ведь женитьбой? В том-то и беда, что он не искал… А там, дома, разве ее ждет что-нибудь светлое или просто толковое, осмысленное?.. Генерал с его потешной фанаберией и «прожектами», брат шулер и содержанец, колченогая и глупая мать. Еще два-три года, и пойдет в бонны или… попадет на сцену; но уже не на этакую, а на
ту,
где собой торгуют…
На репетициях, за кулисами,
где удалось быть раза два, она испытывала возбужденье, какого теперь у ней не было и следа… Ей даже не верилось, что это одно и
то же, что вот эти бритые мужчины и женщины с размашистыми движениями принадлежали
тому миру, куда так рвалось ее сердце.
— Так вот
где я с ученичкой-то столкнулся, — говорил Преженцов и держал руку Таси. — Ростом не поднялись… все такая же маленькая… И глазки такие же… Вот голос не
тот стал, возмужал… Их превосходительство как изволит поживать? Папенька, маменька? Мамаша меня не одобряла… Нет!.. Не такого я был строения… Ну, и парлефрансе не имелось у меня. Бабушка как? Все еще здравствует? И эта, как ее: Полина, Фифина!.. Да, Фифина!.. Бабушка — хорошая старушка!..
Но поехать, опять-таки «для курьеза», можно, посмотреть: полно, есть ли в Москве такие «старые хрычи», с пятьюдесятью деревнями, окруженные драгоценностями? Палтусов не верил в это. Он видел кругом одно падение. Кто и держится, так и
то проживают одну треть, одну пятую прежних доходов.
Где же им тягаться с его приятелями и приятельницами вроде Нетовых или Станицыных и целого десятка таких же коммерсантов?
Палтусов улыбнулся ей с
того места,
где стоял. Он находил, что княжна, в своем суконном платье с пелериной, в черной косынке на редких волосах и строгом отложном воротнике, должна нравиться до сих пор. Ее он считал «своим человеком» не по идеям, не по традициям, а по расе. Расу он в себе очень ценил и не забывал при случае упомянуть, кому нужно, о своей «умнице» кузине, княжне Лидии Артамоновне Куратовой, прибавляя: «прекрасный остаток доброго старого времени».
Дениза Яковлевна, рассказывая все это,
то била кулаком по столу и вскрикивала"le gredin" [негодяй (фр.).],
то принималась плакать,
то проклинала страну,
где «нет никаких законов».
Иван Алексеевич проехал сначала в
те меблированные комнаты,
где жил Палтусов еще две недели назад. Там ему сказали, что Палтусов перебрался на свою квартиру около Чистых прудов.
Она стояла у перил в
том месте,
где они заворачивают наверх, около льва.
С
той площадки,
где остановилась Анна Серафимовна, лестница и сени в обоих своих отделениях, с поднимающимися кверху дамами и мужчинами, толкотней за арками, с толпой лакеев, нагруженных узлами, казались каким-то одним телом, громадным пестрым червем, извивающимся в разных направлениях…
Правда, тут же «вся Москва», и
та, что притворяется любительницей музыки, и
та, что не знает,
где ей показать себя.
— Ну, вот что, голубчик… У меня пляс в среду на масленице… Тебя бы и звать не следовало… Глаз не кажешь. Вот и этот молодчик тоже. Скрывается где-то. — Рогожина во второй раз подмигнула. — Пожалуйста, милая. Вся губерния пойдет писать. Маменек не будет… Только одни хорошенькие… А у кого это место не ладно, — она обвела лицо, —
те высокого полета!…
Черные глаза, большие, маслянистые, совсем испанский овал лица, смуглого, но с нежным румянцем, яркие губы, белые атласные плечи, золотые стрелы в густой косе; огненное платье с корсажем, обшитым черными кружевами, выступало перед ним на фоне боковой двери в
ту комнату,
где приготовлен был рояль для тапера.
А
то можно по-другому распорядиться. Ну, оставить ему что-нибудь, тысяч пятьдесят, что ли, да столько же брату или побольше, чтобы не ходил по добрым людям и не жаловался на нее… Да и
то сказать,
где же ему остаться без добавочного дохода к жалованью. Да и удержится ли он еще на своем консульском месте? Она дает ему три тысячи в год, иногда и больше. И надо оставить столько, чтобы проценты с капитала давали ему тысячи три, много — четыре.
Дорогие хоромы коммерции советника Нетова замирали вместе с
той женщиной, которая создала их… Лестница, салоны с гобеленами, столовая с резным потолком стояли в полутьме кое-где зажженных ламп. В кабинете сидел за письменным столом повихнувшийся выученик Марьи Орестовны. По зале ходил другой ее воспитанник, глупый и ничтожный…
В гостиной она села на
то место,
где обыкновенно читала Анне Серафимовне, и состроила принужденную улыбку.
Арестант!.. Он довольно спокойно думал о
том,
где он"содержится", что ожидает его в недальнем будущем: дело перешло уже в руки обвинительной власти. Допрос следователя завтра утром. К нему он приготовлен.
То сзади что-нибудь упадет и затрещит,
то хлопают дверью,
то слышится щелк замка,
то гул раздается с большой площадки,
где толпа требует входа, а"суб"с сторожами не пускают.
На площадке с чугунным полом, перед спуском по лестнице, Пирожков в густой еще толпе,
где скучились больше дамы, столкнулся с рослым блондином в большой окладистой бороде;
тот вел под руку плотную даму, лет под тридцать, в черном, с энергическим лицом.
"Купец"(Пирожков так и выражался про себя — собирательно) как-то заволок собою все, что было для Ивана Алексеевича милого в
том городе,
где прошли его молодые годы. Вот уже три дня, как в нем сидит гадливое ощущение после одного обеда.
Против Воскресенских ворот справлялось торжество — «Московский» трактир праздновал открытие своей новой залы. На
том месте,
где еще три года назад доживало свой век «заведение Гурина» — длинное замшаренное двухэтажное здание,
где неподалеку процветала «Печкинская кофейная», повитая воспоминаниями о Мочалове и Щепкине, — половые-общники, составивши компанию, заняли четырехэтажную громадину.
Купец, промышленник, заводчик и хозяин амбара за все это время стоял там где-то; в"общество"не попадал, кланялся кому нужно, грамоте знал еще плохо и не далее как двадцать пять лет
тому назад трепетал не только перед генерал-губернатором, но и перед частным приставом.
Стр. 35. В Лоскутном —
то есть в Лоскутном переулке на Тверской,
где находилась гостиница «Лоскутная».
Стр. 196.…попросили выйти из
того полка,
где носят золоченых птиц на касках.–Имеется в виду лейб-гвардии конный полк (конногвардейцы носили каски с золотым двуглавым орлом). Офицерами в этом полку могли быть только представители родовой знати. Исключению из полка подлежал офицер, совершивший какой-нибудь неблаговидный поступок.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы?
где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Он в
том покое поселился, //
Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево?
где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там,
где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, //
Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).