Неточные совпадения
Директор опять подхватил Палтусова под правое плечо. Палтусов улыбался и думал в эту минуту в ответ на то, что ему говорил круглый человечек. Он почти всегда думал о
себе, потому тихая усмешка
так часто и всплывала на его лице.
Но Палтусов сам не начинал разговора о
себе. У него был на это расчет. Калакуцкий — для первых ходов — казался ему самым лучшим рычагом. Нюх говорил Палтусову, что он нужен этому «ловкачу»,
так он называл его про
себя и под этой кличкой даже заносил в записную книжку о Калакуцком.
Палтусов и это понял. Ему надо было сейчас же поставить
себя на равную ногу с Осетровым, доложить ему, что они люди одного сорта, «из интеллигенции», и должны хорошо понимать друг друга. Этот делец из университетских смотрел докой — не чета Калакуцкому.
Таким человеком следовало заручиться, хотя бы только как добрым знакомым.
Она знает ему цену и на его делах показывает ему, что он за человек, ловит его с поличным, а все-таки он считает
себя «из другого теста», барином, джентльменом, с принцами знаком, а она — «купчиха».
Такое ничтожество,
такая пустельга, как Виктор Мироныч, у которого, как у кошки, «не душа, а пар», и считает
себя из белой кости, а на нее смотрит как на кумушку!
Такого «барина» она бы пригласила к
себе в директоры фабрики, если б он был техник.
Им обоим приятно было бы остаться еще вдвоем в этом хозяйском отделении амбара. Но если б у Анны Серафимовны и не случилось экстренного дела, она бы все-таки поспешила уехать. Палтусова она принимала несколько раз у
себя на дому, но в гостиной, в огромной комнате, на диване, в роли дамы, — она там не
так близко сидела к нему, думала не о том, следила за
собой, была больше стеснена, как хозяйка.
Она
так и сказала про
себя: «умно».
— И в Америке тоже. Какие крохи оставались — я махнул на них рукой… Да вы что же все про меня? Вы лучше про
себя расскажите. Вон вы, сестричка, какая… Вы не обидитесь? Я вас, помню,
так звал.
— Нынче
так пошло, — точно про
себя заметила Анна Серафимовна.
Ходит он и ждет звонка. Из кабинета проведен воздушный звонок. Это не нравится Викентию: затрещит над самым ухом,
так всего и передернет, да и стены портит. В эту минуту, по его расчету, Евлампий Григорьевич выпил стакан чаю и надел чистую рубашку, после чего он звонит, и платье, приготовленное в туалетном кабинетике, где умывальник и прочее устройство, подает ему Викентий. Часто он позволяет
себе сделать замечание: что было бы пристойнее надеть в том или ином случае.
И что же нужно
такое иметь, чтобы обратить к
себе сердце женщины, не принцессы какой-нибудь, а
такой же купчихи, как и он?
— Да я говорю вообще, дяденька. Но, между прочим, и вы косвенно… Нельзя же
так именитых людей!.. И после того, что он
себя выдавал…
Только держать он
себя и на одну сотую не умеет
так, как этот нахал.
Ежится Евлампий Григорьевич в своей мягкой стеганой шинели. Ему не по
себе, точно он перед припадком лихорадки. Слишком уж играли на его нервах, да и еще поиграют. У Лещова он засиживаться не станет… Нет!.. А дома-то?.. Что
такое готовит Марья Орестовна? Господи!..
Евлампий Григорьевич увидал
себя в эту минуту на постели, обложенного подушками, больного, при смерти… Какое-то он будет составлять завещание? А его Марья Орестовна что станет выделывать? Она и этак, пожалуй, не прослезится. Но на нее он не посмеет
так кричать, как Лещов. Все они на один лад. Вбежал лакей.
Портфель лежал уже на раскрытом столе. Лещов сначала отпер его, держа перед
собой. Ключик висел у него на груди в одной связке с крестом, ладанкой, финифтевым образком Митрофания и золотым плоским медальоном. Он повернул его дрожащей рукой. Из портфеля вынул он тетрадь в большой лист и еще две бумаги
такого же формата.
— Да вы что кричите! — перебил его больной. — Дверь-то хорошенько притворите, дверь… За каждой скважиной уши! И Христа ради потише… Не можете, что ли, тенор-то ваш сдержать?.. Подслушивает!.. Все ложь!.. Глазами и
так и этак… И жертву из
себя… агнец на заклание… Улыбка-то одна все у меня внутри поворачивает! Ан и будет с фигой.
Как ни бодрись, как ни ставь
себя на пьедестал, но ведь нельзя же выносить
таких мерзостей! А разве за нее он способен отплатить? Да он первый струсит. Дела не начнет с редакцией. А если бы начал,
так еще хуже осрамится!.. Стреляться, что ли, станет? Ха, ха! Евлампий-то Григорьевич? Да она ничего
такого и не хочет: ни истории, ни суда, ни дуэли. Вон отсюда, чтобы ничего не напоминало ей об этом «сидельце» с мелкой душонкой, нищенской, тщеславной, бессильной даже на зло!
Он не знал ревности, не смел ее знать, да и жена его
так со всеми «ровно» держала
себя, что никакого подозрения он иметь не мог.
— Сложная вы душа, — выговорил он, — а все-таки мой совет вам: обеспечить
себя, но с мужем не разрывать.
Неужели же он
так уж и не может стряхнуть с
себя гнета своей супруги?..
И борода не повиновалась щетке. Он ее приглаживал перед зеркалом и
так и эдак, но она все торчала — не выходило никакого вида. Сюртук сидит скверно… После обеда надо опять надевать фрак — ехать в другое заседание. Тяжко, зато почет. Он должен теперь сам об
себе думать… Жена уедет за границу… на всю зиму… Успеет ли он урваться хоть на две недели? Да Марья Орестовна и не желает…
Это он говорил
себе каждый раз, как обедал у Нетовых. Их столовая и весь их дом и дали ему готовый материал для мечтаний о его будущих «русских» хоромах. До славянщины ему мало дела, хоть он и побывал в Сербии и Болгарии волонтером, квасу и тулупа тоже не любил, но палаты его будут в «стиле», вроде дома и столовой Нетовых. В Москве
так нужно.
Они выпили, забили
себе рот маринованным лобстером и сели по обе стороны хозяйки. Четвертый прибор
так и остался незанятым. Прислуга разнесла тарелки супа и пирожки. Дворецкий приблизился с бутылкой мадеры. Первые три минуты все молчали.
«Покорно спасибо, — сказал про
себя Палтусов после рыбы, — в другой раз вы меня на
такой обед не заманите».
— Потому что идет по своей дороге, — тревожно заговорил Нетов, — идет-с. Изволите видеть, оно
так в каждом деле. Чтобы человек только веру в
себя имел; а когда веры нет — и никакого у него форсу. Как будто монета старая, стертая, не распознаешь, где значится орел, где решетка.
— И вот, господа, — кончал Нетов, — помянем доброй памятью Константина Глебовича. Не забудем, на что он половину своего достояния пожертвовал!.. Не очень-то следует кичиться тем, что он держался
такого или другого согласия… Тем он и был силен, что
себе цену знал!..
Так и каждому из нас быть следует!.. Вечная память ему!..
Она заставила его замолчать и послала в залу сыграть ей вальс Шопена. Целых три часа слушала она его разведенные сиропом речи. Ее выкормок положительно раздражал ее. Жить с ним за границей по целым месяцам вряд ли лучше, чем иметь около
себя такого мужа, как Евлампий Григорьевич.
А может быть, он честный человек, не хочет показывать ей
такого чувства, какого не находит в
себе.
Но в тесной заброшенной комнатке, где коптит керосиновая лампочка, идет работа с раннего утра, часу до первого ночи. Восьмидесятилетняя старуха легла отдохнуть; вечером она не может уже вязать. Руки еще не трясутся, но слеза мочит глаз и мешает видеть. Ее сожительница видит хорошо и очков никогда не носила. Она просидит
так еще четыре часа. Чай они только что отпили. Ужинать не будут. Та, что работает, постелет
себе на сундуке.
Все это сказано было без ворчания, а
так, про
себя. Старуху сокрушало всего сильнее то, что она не может по вечерам работать. Фифина привыкла больше слушать, чем говорить, да и боится напутать в счете. Читать некому, с тех пор как внука должна часто быть около матери. Старуха опять вернулась на постель.
Так смешна она самой
себе показалась в роли Марины у фонтана, в диалоге с Димитрием.
Бабушка громко всхрапнула. Фифина как будто понимает. В последнем акте надо Верочке пройтись по сцене светлым лучом. Тася не спрашивает самое
себя: удастся ей это или нет? Она играет в полную игру. Все вобрала она в
себя, все чувства действующих лиц. Ее сердце и болит, и радуется, и наполняется надеждой, верой в свою молодость. Если б вот
так ей сыграть на настоящей сцене в Малом театре!.. Господи!
В зале очень свежо. Тася вернулась к
себе, накинула на плечи короткое темное пальтецо и начала ходить около пианино. Из передней раздалось сопенье мальчика. Мать спит после приема морфия. Не надо ей давать его, а как откажешь? Еще месяц, и это превратится в страсть вроде запоя…
Такие случаи бывают… И доктор ей намекал… Все равно умирать…
Тася поймала
себя на этой мысли — и вспыхнула. Кому она желала смерти? Родной матери! Ужели она дошла до
такого бездушия? Бездушие ли это? Доктор не скрывает, что ноги совсем отнимутся, а там рука, язык… ведь это ужасно!.. Не лучше ли сразу!.. Жизнь уходит везде — и в спальне матери и в комнате старух. И отец доедает последние крохи… И братья… Оба «мертвецы»!..
Ивана Алексеевича схватила за сердце мысль, что ведь он, Пирожков, мог бы избавить ее от
такой рискованной попытки… Зачем ему искать лучшей девушки? Кончит ведь женитьбой? В том-то и беда, что он не искал… А там, дома, разве ее ждет что-нибудь светлое или просто толковое, осмысленное?.. Генерал с его потешной фанаберией и «прожектами», брат шулер и содержанец, колченогая и глупая мать. Еще два-три года, и пойдет в бонны или… попадет на сцену; но уже не на этакую, а на ту, где
собой торгуют…
«Зачем завез я ее сюда? — спрашивал и он
себя. — Этакая досада!
Так неудачно… И старшина ни на что ей не годен, а теперь и подавно».
Бросилась Тася на кровать. Ее всю трясло. Через минуту она начала хохотать. С ней случилась первая в ее жизни истерика. Прежде она не верила в припадки, видя, как мать напускала на
себя истерики. А теперь она будет знать, что это
такое.
Из комнаты Таси ничего не долетало ни до старушек, ни до кабинета. Отца ее не было дома и брата также. Как ни старалась она переломить
себя, хохот все прорывался, и слезы, и судороги…
Так билась она с полчаса. Только и помогла
себе тем, что уткнула голову в подушки и обхватила их обеими руками.
Слово «сцена» было произнесено. Палтусов задумался. Ему жалко стало этой «девочки», —
так он называл ее про
себя. Она умненькая, с прекрасным сердцем, веселая, часто забавная. Женишка бы ей…
Тася примолкла. Недовольна она была
собой. Но что же делать? Андрюша единственный человек вокруг нее, у которого есть характер, знает жизнь, ловок… С Иваном Алексеевичем далеко не уйдешь. И что же она
такое сделала? Попросила переговорить с актрисой. Если он эгоист, тем лучше… Хоть за кого-нибудь похлопочет бескорыстно.
— Ну да, я очень рад.
Такое время. Не хозяйством же заниматься! Здесь только бороде и почет. Ты пойдешь… у тебя есть нюх. Но нельзя же все для
себя. Молодежь должна и нашего брата старика поддержать… Сыновья мои для
себя живут… От Ники всегда какое-нибудь внимание, хоть в малости. А уж Петька… Mon cher, je suis un père… [Дорогой мой, ведь я отец… (фр.).]
— Вот как! — точно про
себя вымолвила княжна. — Говорят… Я не от вас первого слышу… Какая-то здесь есть купчиха… Рогожина?
Так, кажется?..
—
Так,
так, — как бы про
себя выговорила Грушева.
Кофею Дениза Яковлевна напилась основательно. С пустым желудком, как все французы и француженки, она чувствовала
себя и с пустой головой. Для всякого разговора по делу, а особенно по
такому, ей необходимо было иметь что-нибудь"sur l'estomac" [в желудке (фр.).]. Она скушала три тартинки. В залу не вошла она, прежде чем не услыхала коротких шажков Ивана Алексеевича с перевальцем и с приятным поскрипыванием.
— Конечно, — согласился он, — что ж! Вы думаете, я, как парижский лавочник или limonadier [хозяин кафе (фр.).], забастую с рентой и буду ходить в домино играть, или по-российски в трех каретах буду ездить, или палаццо выведу на Комском озере и там хор музыкантов, балет, оперу заведу? Нет, дорогой Иван Алексеевич, не
так я на это дело гляжу-с!.. Силу надо
себе приготовить… общественную… политическую…
— Он совсем не американец — русаком остался… Вот это я в нем и люблю. Другие сейчас же обезьянить начнут — и шепелявость на
себя напустят, и воротничок
такой, и пробор… а он все тот же.
Анне Серафимовне понравилась «генеральская дочка»,
так она назвала про
себя Тасю. Она просила ее приехать посидеть запросто. Она не стала говорить ей тут же о месте чтицы или компаньонки. Ее такт не ускользнул от Палтусова. Когда она вернулась, Любаша, ходившая также в фойе вместе с Рубцовым, сейчас же спросила...
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам
собой.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж
собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, // Меня стесняет сожаленье; // Простите мне: я
так люблю // Татьяну милую мою!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд
себя призвав, // Он обвинял
себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной //
Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать
себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж
собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро стали неразлучны. //
Так люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.