Неточные совпадения
— Эка! Промысловое свидетельство! Табачную лавочку! Пустое дело. А ведь
они у нас глупят
так, что нет никакой возможности. Я
и ездить нынче перестал; кричали в те поры: не
надо нам бар, не
надо ученых, давай простецов. Сами речи умеем говорить… Вот
и договорились!
Он тоже не начинал без подхода. Говорил
он одно, а думал другое.
Он мысленно осматривал Палтусова. Малый, кажется, на все руки
и с достоинством:
такое выражение у
него в лице, а это — главное с купцами, особенно если из староверов,
и с иностранцами. Денег у
него нет, да
их и не нужно. Однако все лучше, если водится у
него пяток-десяток тысяч. Заручиться
им надо, предложить пай.
Ему, конечно, не детей крестить с Калакуцким! Одним крупным пайщиком больше или меньше — обойдется; у
него хватит
и кредиту
и знакомства. Но обидно будет «по первому же абцугу» дать осечку
и вернуться ни с чем.
Надо чем-нибудь да смазать эту «шельму», —
так определил Осетрова Палтусов.
Палтусов
и это понял.
Ему надо было сейчас же поставить себя на равную ногу с Осетровым, доложить
ему, что
они люди одного сорта, «из интеллигенции»,
и должны хорошо понимать друг друга. Этот делец из университетских смотрел докой — не чета Калакуцкому.
Таким человеком следовало заручиться, хотя бы только как добрым знакомым.
«Не моему принципалу чета, — повторял
он на дрожках по дороге на Ильинку. — Этот — Руэр,
и лицо-то
такое же, точно с юга Франции.
Он Калакуцких-то дюжину съест.
Надо его держаться…»
Надо изложить все Ермилу Фомичу покороче
и подельнее насчет доверенности
и прочего. А деньги
он приготовит. В банки она не любила вкладывать. Да
и не тот процент. Бумаг купить — лопнет общество или сам банк.
Такой же человек, как Ермил Фомич, не лопнет.
Ему ничего не значит давать ей десять процентов.
Он не дисконт
и все сорок получит с ее же денег.
— Еще бы! — повторил
он. — Умница вы, да
и какая! Вас бы
надо к нам в биржевой комитет или в думу… Ей-ей! Все это превосходно —
и полное мое вам одобрение. Завтра пораньше Трифоныча ко мне… Какую
надо сумму
и проектец доверенности. У меня есть дока… Из наших банковых юрисконсультов. Я
ему завтра покажу, нарочно заеду.
Так вы, —
он начал говорить тихо, — пенсиончик супругу-то положили?..
— А ты постой… Все это ты
так… Очень
он тебя испугался, хоть ты теперь
и в почете…
Ему надо в дворяне выйти или
надо ему предоставить место
такое, чтобы дела
его совсем наладились.
И борода не повиновалась щетке.
Он ее приглаживал перед зеркалом
и так и эдак, но она все торчала — не выходило никакого вида. Сюртук сидит скверно… После обеда
надо опять надевать фрак — ехать в другое заседание. Тяжко, зато почет.
Он должен теперь сам об себе думать… Жена уедет за границу… на всю зиму… Успеет ли
он урваться хоть на две недели? Да Марья Орестовна
и не желает…
В зале очень свежо. Тася вернулась к себе, накинула на плечи короткое темное пальтецо
и начала ходить около пианино. Из передней раздалось сопенье мальчика. Мать спит после приема морфия. Не
надо ей давать
его, а как откажешь? Еще месяц,
и это превратится в страсть вроде запоя…
Такие случаи бывают…
И доктор ей намекал… Все равно умирать…
Вот тут бы ей жить, если б нашлась недорогая комната… Мать с каждым днем ожесточается… Отцу Тася прямо сказала, что
так долго продолжаться не может…
Надо думать о куске хлеба… Она же будет кормить
их. На Нику
им надежда плохая… Бабушка сильно огорчилась, отец тоже начал кричать:"Срамишь фамилию!"Она потерпит еще, пока возможно, а там уйдет… Скандалу она не хочет; да
и нельзя иначе. Но на что жить одной?.. Наняла она сиделку.
И та обойдется в сорок рублей. Даром
и учить не станут… Извозчики, то, другое…
— Да это
они напрасно-с, — заговорил приказчик, посматривая на пол
и вбок, — Гордей Парамоныч мне препоручили. Со мной
и документик, доверенность… если мадам сумлевается… а
так как по описи
надо принять все
и расчет за три месяца…
— Конечно, — согласился
он, — что ж! Вы думаете, я, как парижский лавочник или limonadier [хозяин кафе (фр.).], забастую с рентой
и буду ходить в домино играть, или по-российски в трех каретах буду ездить, или палаццо выведу на Комском озере
и там хор музыкантов, балет, оперу заведу? Нет, дорогой Иван Алексеевич, не
так я на это дело гляжу-с!.. Силу
надо себе приготовить… общественную… политическую…
Надо было Палтусову пробраться до самой середины верхнего ряда. Это не
так легко, когда сидят все барыни. Анна Серафимовна смотрела на
него,
и только одни глаза ее улыбались, когда какая-то претолстая дама прибирала, прибирала свои колени
и все-таки не могла ухитриться пропустить
его, а должна была подняться во весь рост…
И ему стало особенно жаль эту самобытную, красивую
и умную женщину, связанную с
таким мужем, как Виктор Мироныч…
Надо хоть что-нибудь рассказать ей про
его похождения. Теперь можно.
Что ее за положение теперь! Вдова — не вдова,
и не девушка
и свободы нет. Хорошо еще, что муж детей не требует. По
его беспутству, какие
ему дети; но настанет час, когда
он будет вымогать из нее что может этими самыми детьми…
Надо заранее приготовиться… Вот
так и живи! Скоро
и тридцать лет подползут. А видела ли она хоть один денек света, радости, вот того, чем зачитываются в книжках?! Нужды нет, что после бывает горе, без риску не проживешь…
На Палтусова напало что-то схожее с робостью. В трусости
он не мог себя упрекнуть.
Ему не досталось Георгия, когда
он был за Балканами в волонтерах, но саблю за храбрость
он имел. Однако
надо же было посмотреть недавнего"принципала".
Его начинала щемить мысль, что денежная карьера дворянина, собиравшегося обобрать купеческие кубышки, может очень
и очень закончиться вот
таким выстрелом.
Палтусов вошел на Пречистенский бульвар, сел на скамейку
и смотрел вслед быстро удалявшейся карете. Только ее глухой грохот
и раздавался. Ни души не видно было кругом, кроме городового, дремавшего на перекрестке. Истома
и усталость от танцев приковывали Палтусова к скамье. Но
ему не хотелось спать.
И хорошо, что
так вышло!..
Ему жаль было Станицыну… Но не о ней стал
он думать. Завтра
надо действовать. Поскорей в Петербург — не дальше первой недели поста.
Слово"доверие"не смутило. Палтусова
и в эту минуту. Почему же не доверие? Разве Осетров знает, что сейчас произошло между
ним и Леденщиковым?.. Да хоть бы каким-нибудь чудом
и догадался?
Надо предупредить
его, говорить прямо, без утайки, как было дело.
Он человек практики…
ему постоянно поручались куши чужими людьми, да
и воротилой-то
он сделался только на одни чужие деньги… Что
он такое был? Учитель…
— Пускай Тася не волнуется — ехать ей ко мне или нет, — сказал Палтусов, провожая Станицыну до передней, — ко мне ей не
надо ездить… Это еще успеется. Только
такие, как вы, — прибавил
он и крепко пожал ей руку, — умеют навещать"бедных заключенных".
— Да-с, мою совесть. Мне вовсе не нужно проникать в глубину души подсудимого. Это метода опасная… Скажет
он мне всю правду — хорошо. Не скажет — можно
и без этого обойтись. Но если
он мне рассказал факты, то мне же
надо предоставить
и освещать
их;
так ли я говорю? — кротко спросил
он.
Неточные совпадения
Учителей у
него было немного: большую часть наук читал
он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора,
он умел в немногих словах передать самую душу науки,
так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она
ему нужна, наука.
Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее,
он узнает тогда сам, чем
он должен заняться преимущественнее.
Когда
он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?..
и как мы встретимся?..
и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы
такую власть, как
надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу
и извлекает из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
— Экой разбойник! — сказал второй казак, — как напьется чихиря,
так и пошел крошить все, что ни попало. Пойдем за
ним, Еремеич,
надо его связать, а то…
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил
он, — на тебя полетят со всех сторон
такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение…
Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают,
и открывается пред тобой тихая
и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет
и обернешься назад!»
Вот
они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после
и говорил это Печорину, да только
он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея
такого милого мужа, как
он, потому что, по-ихнему,
он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого
надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об
их заговоре. Вот раз приехал Казбич
и спрашивает, не нужно ли баранов
и меда; я велел
ему привести на другой день.