Неточные совпадения
— Томилина я скоро начну ненавидеть, мне уже теперь, иной раз, хочется ударить
его по уху. Мне нужно знать, а
он учит не верить, убеждает, что алгебра — произвольна,
и черт
его не поймет, чего
ему надо! Долбит, что человек должен разорвать паутину понятий, сотканных разумом, выскочить куда-то, в беспредельность свободы. Выходит как-то
так: гуляй голым! Какой дьявол вертит ручку этой кофейной мельницы?
— Когда изгоняемый из рая Адам оглянулся на древо познания,
он увидал, что бог уже погубил древо:
оно засохло. «
И се диавол приступи Адамови
и рече: чадо отринутое, не имаши путя инаго, яко на муку земную.
И повлек Адама во ад земный
и показа
ему вся прелесть
и вся скверну,
их же сотвориша семя Адамово». На эту тему мадьяр Имре Мадач весьма значительную вещь написал.
Так вот как
надо понимать, Лидочка, а вы…
— Идолопоклонство, конечно. «Приидите, поклонимся
и припадем цареви
и богу нашему» — н-да! Ну все-таки
надо посмотреть. Не царь интересен, а народ, воплощающий в
него все свои чаяния
и надежды.
Как будто забыв о смерти отчима, она минут пять критически
и придирчиво говорила о Лидии,
и Клим понял, что она не любит подругу.
Его удивило, как хорошо она до этой минуты прятала антипатию к Лидии, —
и удивление несколько подняло зеленоглазую девушку в
его глазах. Потом она вспомнила, что
надо говорить об отчиме,
и сказала, что хотя люди
его типа — отжившие люди, но все-таки в
них есть своеобразная красота.
—
И вдруг — вообрази! — ночью является ко мне мамаша, всех презирающая, вошла
так, знаешь, торжественно, устрашающе несчастно
и как воскресшая дочь Иаира. «Сейчас, — говорит, — сын сказал, что намерен жениться на вас,
так вот я умоляю: откажите
ему, потому что
он в будущем великий ученый, жениться
ему не
надо,
и я готова на колени встать пред вами».
И ведь хотела встать… она, которая меня… как горничную… Ах, господи!..
— Хорошо говорить многие умеют, а
надо говорить правильно, — отозвался Дьякон
и, надув щеки, фыркнул
так, что у
него ощетинились усы. —
Они там вовлекли меня в разногласия свои
и смутили. А — «яко алчба богатства растлевает плоть, тако же богачество словесми душу растлевает». Я ведь в социалисты пошел по вере моей во Христа без чудес, с единым токмо чудом
его любви к человекам.
—
Он еще есть, — поправил доктор, размешивая сахар в стакане. —
Он — есть, да! Нас, докторов, не удивишь, но этот умирает… корректно,
так сказать. Как будто собирается переехать на другую квартиру
и — только. У
него — должны бы мозговые явления начаться, а
он — ничего, рассуждает, как… как не
надо.
«Я стал слишком мягок с нею,
и вот она уже небрежна со мною. Необходимо быть строже. Необходимо овладеть ею с
такою полнотой, чтоб всегда
и в любую минуту настраивать ее созвучно моим желаниям.
Надо научиться понимать все, что она думает
и чувствует, не расспрашивая ее. Мужчина должен поглощать женщину
так, чтоб все тайные думы
и ощущения ее полностью передавались
ему».
— Вы рассуждаете
так, как будто история, мачеха ваша, приказала вам: «Ваня, сделай революцию!» А вы мачехе не верите, революции вам не хочется,
и, сделав кислое личико, вы читаете мне из корана Эдуарда Бернштейна, подтверждая
его Рихтером
и Ле-Боном, — не
надо делать революцию!
— А — что? Ты — пиши! — снова топнул ногой поп
и схватился руками за голову, пригладил волосы: — Я — имею право! — продолжал
он, уже не
так громко. — Мой язык понятнее для
них, я знаю, как
надо с
ними говорить. А вы, интеллигенты, начнете…
Самгин не видел на лицах слушателей радости
и не видел «огней души» в глазах жителей,
ему казалось, что все настроены
так же неопределенно, как сам
он,
и никто еще не решил —
надо ли радоваться? В длинном ораторе
он тотчас признал почтово-телеграфного чиновника Якова Злобина, у которого когда-то жил Макаров.
Его «ура» поддержали несколько человек, очень слабо
и конфузливо, а сосед Самгина, толстенький, в теплом пальто, заметил...
— Гогины уже организуют пункт,
и надо просить Лютова, Клим! У
него — пустой дом.
И там
такой участок, там — необходимо! Иди к
нему, Клим. Иди сейчас же…
— Революционеры — это большевики, — сказал Макаров все
так же просто. —
Они бьют прямо: лбом в стену. Вероятно —
так и надо, но я, кажется, не люблю
их. Я помогал
им, деньгами
и вообще… прятал кого-то
и что-то. А ты помогал?
— Трудно сказать — какой, ну, да вы найдете.
Так вот
ему записочка. Вы ее в мундштук папиросы спрячьте, а папиросу, закурив, погасите. В случае, если что-нибудь эдакое, — ну, схватят, например, —
так вы мундштук откусите
и жуйте.
Так? Не
надо, чтоб записочка попала в чужие руки, — понятно? Ну вот! Успеха!
—
Так оно и будет. Обязательно бросимся,
и — крышка
им! Только вот тебе, душечка, руку
надо залечить.
— Из-за голубей потерял, — говорил
он, облокотясь на стол, запустив пальцы в растрепанные волосы, отчего голова стала уродливо огромной, а лицо — меньше. — Хорошая женщина,
надо сказать, но, знаете, у нее — эти общественные инстинкты
и все
такое, а меня это не опьяняет…
«Нужен дважды гениальный Босх, чтоб превратить вот
такую действительность в кошмарный гротеск», — подумал Самгин, споря с кем-то, кто еще не успел сказать ничего, что требовало бы возражения. Грусть, которую
он пытался преодолеть, становилась острее, вдруг почему-то вспомнились женщины, которых
он знал. «За эти связи не поблагодаришь судьбу…
И в общем
надо сказать, что моя жизнь…»
— Как видите, пред вами — типичный неудачник. Почему?
Надо вам сказать, что мою способность развязывать процессуальные узлы, путаницу понятий начальство весьма ценит,
и если б не это,
так меня давно бы уже вышибли из седла за строптивость характера
и любовь к обнажению противоречий. В практике юристов важны не люди, а нормы, догмы, понятия, — это вам должно быть известно. Люди, с
их деяниями, потребны только для проверки стойкости понятий
и для вящего укрепления оных.
— Очень революция, знаете, приучила к необыкновенному. Она, конечно, испугала, но учила, чтоб каждый день приходил с необыкновенным. А теперь вот свелось к тому, что Столыпин все вешает, вешает людей
и все быстро отупели. Старичок Толстой объявил: «Не могу молчать», вышло
так, что
и он хотел бы молчать-то, да уж
такое у
него положение, что
надо говорить, кричать…
— Черт
его знает, — задумчиво ответил Дронов
и снова вспыхнул, заговорил торопливо: — Со всячинкой. Служит в министерстве внутренних дел, может быть в департаменте полиции, но — меньше всего похож на шпиона. Умный. Прежде всего — умен. Тоскует. Как безнадежно влюбленный, а — неизвестно — о чем? Ухаживает за Тоськой, но —
надо видеть — как! Говорит ей дерзости. Она
его терпеть не может. Вообще — человек, напечатанный курсивом. Я люблю
таких… несовершенных. Когда — совершенный,
так уж
ему и черт не брат.
— «Война тянется, мы все пятимся
и к чему придем — это непонятно. Однако поговаривают, что солдаты сами должны кончить войну. В пленных есть
такие, что говорят по-русски. Один фабричный работал в Питере четыре года,
он прямо доказывал, что другого средства кончить войну не имеется, ежели эту кончат, все едино другую начнут. Воевать выгодно, военным чины идут, штатские деньги наживают.
И надо все власти обезоружить, чтобы утверждать жизнь всем народом согласно
и своею собственной рукой».
— Слушайте-ко, — заговорил
он, — вот вы все толкуете насчет объединения интеллигентов, а с кем
надо объединяться-то? Вот у нас большевики есть
и меньшевики, одни с Лениным, другие — с Плехановым, с Мартовым, —
так — с кем вы?
— Да я… не знаю! — сказал Дронов, втискивая себя в кресло,
и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я не радуюсь, а боюсь. Знаешь, человек я пьяный
и вообще ни к черту не годный,
и все-таки — не глуп. Это, брат, очень обидно — не дурак, а никуда не годен. Да.
Так вот, знаешь, вижу я всяких людей, одни делают политику, другие — подлости, воров развелось до того много, что придут немцы, а
им грабить нечего! Немцев — не жаль,
им так и надо,
им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
Неточные совпадения
Учителей у
него было немного: большую часть наук читал
он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора,
он умел в немногих словах передать самую душу науки,
так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она
ему нужна, наука.
Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее,
он узнает тогда сам, чем
он должен заняться преимущественнее.
Когда
он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?..
и как мы встретимся?..
и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы
такую власть, как
надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу
и извлекает из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
— Экой разбойник! — сказал второй казак, — как напьется чихиря,
так и пошел крошить все, что ни попало. Пойдем за
ним, Еремеич,
надо его связать, а то…
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил
он, — на тебя полетят со всех сторон
такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение…
Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают,
и открывается пред тобой тихая
и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет
и обернешься назад!»
Вот
они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после
и говорил это Печорину, да только
он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея
такого милого мужа, как
он, потому что, по-ихнему,
он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого
надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об
их заговоре. Вот раз приехал Казбич
и спрашивает, не нужно ли баранов
и меда; я велел
ему привести на другой день.