Неточные совпадения
Один, в белой папахе и длинной черкеске желто-бурого цвета, при кинжале и в узких штанах
с позументом, глядел
на своего собеседника — скопца — разбойничьими, круглыми и глупыми
глазами и все дергал его за борт длинного сюртука.
Навстречу попался ему в приемной — там стоял диван и стол
с двумя креслами — совсем круглый человек, молодой, не старше Палтусова,
с вихром
на лбу, весь в черном; его веселые темные
глаза так и бегали.
— Так вот, любезнейший Андрей Дмитрич, — заговорил Калакуцкий, и его
глаза уставились
на Палтусова, — я хочу вас нанимать, или
с вами союз заключить.
— Идея прекрасная, Сергей Степанович! — выговорил он и встал со стаканом в руке.
Глаза его обежали и светелку
с видом
на пестрый ковер крыш и церковных глав, и то, что стояло
на столе, и своего собеседника, и себя самого, насколько он мог видеть себя. — У вас есть инициатива! — уже горячее воскликнул он и поднял стакан, приблизив его к Калакуцкому.
Чугунные выкрашенные столбы и помост, выступающий посредине,
с купидонами и завитушками, наполняли пустоту огромной махины, останавливали
на себе
глаз, щекотали по-своему смутное художественное чувство даже у закорузлых обывателей откуда-нибудь из Чухломы или Варнавина.
Мягкие русые волосы
с пробором
на боку, подстриженные сзади и гладко причесанные спереди, необыкновенно подходили к крупному носу, золотым очкам, добрым и умным
глазам этого москвича, к его заостряющемуся брюшку, тонкой усмешке и белым рукам-огурчикам.
На ее лоб и
глаза, глубоко сидевшие в впадинах, легла тень от полей широкой «рубенсовской» шляпы
с густым темно-гранатовым пером.
Улан перекинулся назад всем своим пухлым туловищем. В ушах Анны Серафимовны звенел долго хохот обоих приятелей мужа. Она вбок посмотрела
на него. Он все еще не менял позы, сидел
на ребре стола и носком правой ноги ударял о левую. Один раз его
глаза встретились
с ее взглядом. Ей показалось, что она прочла в них: «Зачем пожаловали?»
Ее приволжское «чай» немного резнуло его ухо, но тотчас же и понравилось ему. Голова Анны Серафимовны
с широкими прядями волос, блеск
глаз и стройность стана — все это окинул он одним взглядом и остался доволен. Но цвет платья он нашел «купецким». Она подумала то же самое и в одну
с ним минуту и опять смутилась. Ей стало нестерпимо досадно
на это глупое, тяжелое да вдобавок еще очень дорогое платье.
Из длинного отекшего лица
с редкой бородой, почти совсем седой, глядели два
глаза, озлобленные
на боль, подозревающие, полные горечи и брезгливого чувства ко всем и ко всему.
Лещов ничего не ответил. Он
с усилием откашливался. Жилы налились у него
на лбу и висках. Лицо посинело. Надо было поддерживать ему голову. После припадка он упал пластом
на подушки и
с минуту лежал, не раскрывая
глаз. В спальне слышалось его дыхание.
Нетов вышел за двери
с Лещовой. Она улыбнулась ему, сложила руки, как
на картинах складывают, становясь перед образом, и подняла
глаза.
Она опустилась
на диван и приложила к
глазам батистовый платок
с разноцветной монограммой.
Лещова ни
на каплю не изменилась в лице. Только ее
глаза встретились
с глазами адвоката. Качееву стало неловко, хотя он уже привык к таким супружеским сценам и до болезни своего доверителя.
— Да вы что кричите! — перебил его больной. — Дверь-то хорошенько притворите, дверь… За каждой скважиной уши! И Христа ради потише… Не можете, что ли, тенор-то ваш сдержать?.. Подслушивает!.. Все ложь!..
Глазами и так и этак… И жертву из себя… агнец
на заклание… Улыбка-то одна все у меня внутри поворачивает! Ан и будет
с фигой.
Глаза у нее горели. Она всю почти ночь не спала.
С ней это часто бывает. Какой-то недуг подкрадывался к ней, хотя она ни
на что не жалуется. Доктор к ней ездит, иногда и прописывает ей: вот какао посоветовал пить по утрам. Но она ничем не больна. Нервы? Да. Но отчего?
Палтусов стоял лицом к двери в будуар, откуда вышла Марья Орестовна. Он оделся во все черное. От этого его белокурая голова
с живописной бородой много выигрывала. Ни
на чьем стане не останавливались так
глаза Нетовой, как
на его складной фигуре в прекрасно сшитом сюртуке.
Он не досказал и раздраженно оглянулся в сторону паперти, где заметил вырезанные ноздри своего родственника Краснопёрого. Палтусов прислушивался к его голосу и смотрел ему в лицо.
На его
глазах с этим человеком что-то происходило… Он сбрасывал
с себя ярмо…
Евлампий Григорьевич скинул статс-секретарскую шинель
с одного плеча. Его правая рука свободно двигалась в воздухе. Шитый воротник, белый галстук, крест
на шее,
на левой груди — звезда, вся в настоящих, самим вставленных, брильянтах, так и горит. Весь выпрямился, голова откинута назад, волосы как-то взбиты, линии рта волнистые, возбужденные
глаза… Палтусову опять кажется, что зрачки у него не равны, голос
с легкой дрожью, но уверенный и немного как бы вызывающий… Неузнаваем!
На дворе разыгралась вьюга. Рождество через несколько дней. Переулок, выходящий
на Спиридоновку, заносит
с каждым новым порывом ветра. Правый тротуар совсем замело.
Глаз трепещет и мигает в обмерзлых фонарях. Низенькие домики точно кутаются в белые простыни. Заборы, покрытые и сверху и снизу рыхлым наметом снега, ныряют в колеблющемся полусвете переулка. Стужа не сильна, но ветер донимает. Переулок пуст, а час еще не поздний, около девяти.
Но в тесной заброшенной комнатке, где коптит керосиновая лампочка, идет работа
с раннего утра, часу до первого ночи. Восьмидесятилетняя старуха легла отдохнуть; вечером она не может уже вязать. Руки еще не трясутся, но слеза мочит
глаз и мешает видеть. Ее сожительница видит хорошо и очков никогда не носила. Она просидит так еще четыре часа. Чай они только что отпили. Ужинать не будут. Та, что работает, постелет себе
на сундуке.
Дверь скрипнула. Из темноты
на пороге выплыла голова молодой девушки. Блестели одни
глаза, да белел лоб,
с которого волосы были зачесаны назад и схвачены круглой гребенкой.
В кресле, свесив голову
на грудь, спала ее мать — Елена Никифоровна Долгушина, закутанная по пояс во фланелевое одеяло. Отекшее землистое лицо
с перекошенным ртом и закрытыми
глазами смотрело глупо и мертвенно.
На голове надета была вязанная из серого пуха косынка. Обрюзглое и сырое тело чувствовалось сквозь шерстяной капот в цветах и ярких полосках по темному фону. Она сильно всхрапывала.
Тася прошла мимо афиш, и ей стало полегче. Это уже пахло театром. Ей захотелось даже посмотреть
на то, что стояло в листе за стеклом. Половик посредине широкой деревянной лестницы пестрел у ней в
глазах. Никогда еще она
с таким внутренним беспокойством не поднималась ни по одной лестнице. Балов она не любила, но и не боялась — нигде. Ей все равно было: идти ли вверх по мраморным ступеням Благородного собрания или по красному сукну генерал-губернаторской лестницы. А тут она не решилась вскинуть голову.
Потом, сладив
с собою, села
на кровать и мутными
глазами оглядывала свою комнату. Смеркалось… через полчаса будет совсем темно. Ее зазнобило. Она встала, надела платок и тихо двинулась от кровати к письменном столу.
Ей пошел сороковой год. Она наследовала от красавицы матери — что глядела
на нее
с портрета — такую же мягкую и величественную красоту и высокий рост. Черты остались в виде линий, но и только… Она вся потускнела
с годами, лицо потеряло румянец, нежность кожи, покрылось мелкими морщинами, рот поблек, лоб обтянулся, белокурые волосы поредели. Она погнулась, хотя и держалась прямо; но стан пошел в ширину: стал костляв. Сохранились только большие голубые
глаза и руки барского изящества.
Эта гостиная заинтересовала его. Он
с любопытством ждал выхода хозяина из узенькой двери, оклеенной также обоями, еле заметной между двумя горшками растений. Собаки обнюхивали гостя. Сенбернар поглядел
на него грустными и простоватыми
глазами и лег под тростниковый стол
на шкуру белого медведя.
Вторая комната таких же размеров,
с белыми обоями, заставленная двумя шкапами красного дерева и старинным бюро
с металлическими инкрустациями, смотрела гораздо скучнее. Направо,
на камине, часы и канделябры желтой меди сейчас же бросились в
глаза Палтусову своей изящной работой. Кроме нескольких стульев и кресел и двух гравюр в деревянных рамах, в кабинете ничего не было.
— Подлое время! Это ты правильно! — прокричал студент, и
глаза его сразу посоловели. Он навалился обеими руками
на плечи Палтусова и вдруг крикнул: — А ты кто такой, могу ли я
с тобой разговаривать? Или ты соглядатай?
Первым вошел немец
с нежно-голубыми
глазами и рыжеватой бородкой, приезжающий
на зиму за свежей икрой комиссионер из Кенигсберга, потянул в себя воздух и заткнул себе салфетку за галстук.
Грушева познакомила Тасю
с обоими мужчинами. Актера Тася видела
на сцене. Он был сухой высокий блондин,
с большим носом и серыми
глазами навыкате, в коротком пиджаке и пестром галстуке. Автор — как-то набок перекосившаяся фигурка, также белокурая, взъерошенная, плохо одетая,
с ухмыляющимся фальшивым лицом. Тася в другом месте приняла бы его за"человека".
— Раскусили? —
с разгоревшимися
глазами вскричал Палтусов, наклоняясь к гостю. — Я говорю вам… никто и не заметил, как вахлак наложил
на все лапу. И всех съест, если ваш брат не возьмется за ум. Не одну французскую madame слопает такой Гордей Парамоныч! А он, наверно, пишет"рупь" — буквами"пь". Он немца нигде не боится. Ярославский калачник выживает немца-булочника, да не то что здесь, а в Питере,
с Невского,
с Морской,
с Васильевского острова…
Иван Алексеевич услыхал тут же целую исповедь Палтусова: как он попал в агенты к Калакуцкому, как успел в каких-нибудь три-четыре недели подняться в его
глазах, добыл ему поддержку самых нужных и"тузистых"людей, как он присмотрелся к этому процессу"объегоривания"путем построек и подрядов и думает начать дело
на свой страх
с будущей же весны, а Калакуцкого"lâcher" [бросить (фр.).], разумеется, благородным манером, и сделает это не позднее половины поста.
Он обернулся. Перед ним заблестели два черных бархатных
глаза, смотревшие
на него бойко и весело. Ему протягивала белую полуоткрытую руку в светлой шведской перчатке статная, полногрудая, красивая дама лет под тридцать, брюнетка, в богатом пестром платье, переливающем всевозможными цветами. Голова ее,
с отблеском черных волос, белые зубы, молочная шея, яркий алый рот заиграли перед Палтусовым.
На груди блестела брильянтовая брошка.
И ее уже не смущает то, что она сидит рядом
с Палтусовым в полутемном уголке
на глазах всех сплетниц.
Они были, наверно, сестры. Одна высокая,
с длинной талией, в черной бархатной кофточке и в кружевной фрезе. Другая пониже, в малиновом платье
с светлыми пуговицами. Обе брюнетки. У высокой щеки и уши горели. Из-под густых бровей
глаза так и сыпали искры.
На лбу курчавились волосы, спускающиеся почти до бровей. Девушка пониже ростом носила короткие локоны вместо шиньона. Нос шел ломаной игривой линией. Маленькие глазки искрились. Талия перехвачена была кушаком.
Второй этаж со двора смотрел также нарядно, чего не бывает в других домах. Каждое окно
с фронтоном, колонками и балюстрадой внизу. Так аппетитно смотрит
на Палтусова вся стена. Он считает окна вдоль и вверх по этажам. Есть что-то затягивающее в этом ощупывании
глазом каменной громадины ценностью в полмиллиона рублей. Не следовало ни в каком случае застреливаться, владея таким домом. Всегда можно было извернуться.
Черные
глаза, большие, маслянистые, совсем испанский овал лица, смуглого, но
с нежным румянцем, яркие губы, белые атласные плечи, золотые стрелы в густой косе; огненное платье
с корсажем, обшитым черными кружевами, выступало перед ним
на фоне боковой двери в ту комнату, где приготовлен был рояль для тапера.
Их взгляды встретились. Анна Серафимовна покраснела. И Палтусова точно что кольнуло. Не волнение влюбленного человека. Нет! Его кольнуло другое. Эта женщина уважает его, считает не способным ни
на какую сделку
с совестью. А он… что же он? Он может еще сегодня смотреть ей прямо в
глаза. В помыслах своих он ей не станет исповедоваться. Всякий вправе извлекать из своего положения все, что исполнимо, только бы не залезать к чужому в карман.
Танцы чередовались. После третьей кадрили очистили залу и открыли форточки. Хозяйка плавала по комнатам, подмигивала мужчинам, пристраивала девиц, сама много танцевала. Хозяин
с маслеными
глазами дежурил у шампанского и говорил неприличности. Тапер-итальянец переиграл все свои опереточные мотивы. Вечер удался
на славу.
Анна Серафимовна сидела около двери этой проходной комнаты. Ее пригласил
на мазурку биржевой маклер, знакомый Палтусова. Напротив них, у двери в гостиную, поместился Палтусов
с графинею Даллер. Они разговаривали живо и громко. Он близко-близко глядел
на свою даму. Им было очень весело… Поболтают, посмеются и оглянут залу. В их
глазах Станицына читала:"Отчего же и не повеселиться у купчишек".
Графиня Даллер уже уехала. Палтусов поднимался по лестнице в галерею. Наемные ливрейные лакеи обступили его, спрашивая его номер. Он увидал
на площадке у зеркала Анну Серафимовну и подошел к ней. Щеки ее горели.
Глаза с поволокой играли и немного как бы злобно улыбались.
Надоело Любаше стоять у окна и хлопать
глазами на уличную слякоть. Она подошла к зеркалу, вделанному в стену. И вся эта гостиная
с золоченой мебелью, ковром, лепным потолком раздражала ее.
Он много жил, много видал за границей, работал, говорил грубовато, смело, без утайки и
с каким-то"себе
на уме"в
глазах, которое ей нравилось.
Лицо у ней стало злое,
глаза потемнели. Она их отводила в сторону; но нет-нет, да и обдаст ими Тасю. Той сделалось вдруг тяжело. Эта дарвинистка принесла
с собой какое-то напряжение, что-то грубое и бесцеремонное.
На лице так и было написано, что она никому спуску не даст и
на все человечество смотрит, как
на скотов.
Лежит она
с закрытыми
глазами, и ей представляется красивый двухэтажный дом, где-нибудь в стороне Сокольников или Нескучного,
на дворе за решеткой…
На кушетке, в надвигающихся сумерках, Палтусов лежал
с закрытыми
глазами, но не спал. Он не волновался. Факт налицо. Он в части, следствие начато, будет дело. Его оправдают или пошлют в"Сибирь тобольскую", как острил один студент,
с которым он когда-то читал лекции уголовного права.
У высокого парапета площадки Ивана Великого стояли Рубцов и Тася Долгушина. Они забирались и под колокола. Тасю сначала оглушило, но вскоре она почувствовала какое-то дикое удовольствие.
Глаза ее блестели.
С Рубцовым у них шло
на лад. Они совсем уж спелись.
— Брошюра-с… мое жизнеописание: пускай видят, как человек дошел по полного понятия… Я
с самого своего малолетства беру-с… когда мне отец по гривеннику
на пряники давал. Но я не то что для восхваления себя, а открыть
глаза всему нашему гражданству… народу-то православному… куда идут, кому доверяют. Жалости подобно!.. Тут у них под боком люди, ничего не желающие, окромя общего благоденствия… Да вот вы извольте соблаговолить просмотреть.
Мясники и рыбники в запачканных фартуках молятся
на свою заступницу"Прасковею-Пятницу": красное пятно церкви мечется издали в
глаза,
с светло-синими пятью главами.