Неточные совпадения
За большим столом, около самого бассейна, поместилось дворянское семейство, только что приехавшее: отец при солдатском Георгии на коричневом пиджаке, с двойным подбородком,
мать — в туалете, гувернантка, штук пять подростков, родственница-девица, бойкая и сердитая, успевшая уже наговорить неприятностей суетливому лакею, тыча ему в нос местоимение «вы», к которому, видимо, не
была привычна с прислугою.
Вилку Любаша держала торчком, прямо и «всей пятерней» — как замечала ей иногда
мать, отличавшаяся хорошими купеческими манерами; ножик — так же,
ела с ножа решительно все, а дичь, цыплят и всякую птицу исключительно руками, так что и подруг своих заразила теми же приемами.
Все переглянулись, не исключая и зятя.
Мать пустила косвенный взгляд на две серые фигуры: одна
была приживалка — майорша, другая — родственница, вдова злостного банкрота.
–…Да семь годов
будет… Аттестат зрелости не угодил получить. Вы нешто не слыхали? Отец в делах разорился в лоск… И
мать вскорости умерла. Сестра в Астрахани замужем. Вот я, спасибо доброму человеку, и уехал за море.
Этот муж больно уж не мил ей! Не может он
быть отцом ее ребенка… Она не
мать. Да и весь он какой-то чудной сегодня. Неприятно на него смотреть!..
Все это сказано
было без ворчания, а так, про себя. Старуху сокрушало всего сильнее то, что она не может по вечерам работать. Фифина привыкла больше слушать, чем говорить, да и боится напутать в счете. Читать некому, с тех пор как внука должна часто
быть около
матери. Старуха опять вернулась на постель.
Мать разборчива
была, да и она сама не торопилась.
Но жалобами не искупишь ничего!.. И виновата ли она?.. Гибнет целый род! Все покачнулось, чем держалось дворянство: хороший тон, строгие нравы… или хоть расчет, страх, искание почета и доброго имени… расползлось или сгнило… Отец,
мать, сыновья… бестолочь, лень, детское тщеславие, грязь, потеря всякой чести… Так, видно, тому следовало
быть… Написано свыше…
В кресле, свесив голову на грудь, спала ее
мать — Елена Никифоровна Долгушина, закутанная по пояс во фланелевое одеяло. Отекшее землистое лицо с перекошенным ртом и закрытыми глазами смотрело глупо и мертвенно. На голове надета
была вязанная из серого пуха косынка. Обрюзглое и сырое тело чувствовалось сквозь шерстяной капот в цветах и ярких полосках по темному фону. Она сильно всхрапывала.
Она знала и то, что еще год назад, перед тем как начали отниматься ноги у Елены Никифоровны,
мать безобразно притиралась, завивала волосы на лбу,
пела фистулой, восторгалась оперными итальянцами, накупала их портретов у Дациаро и писала им записки; а у заезжего испанского скрипача поцеловала руку, когда тот в Благородном собрании сходил с эстрады.
Была madame Allan, Плесси, а из мужчин Лаферьер, давно, когда еще
мать Таси ходила в панталончиках.
«Барышня я, барышня», — повторяла она, сходя в швейцарскую, и
была довольна тем, что никто из знакомых отца не встретил ее. Ведь она уехала тихонько.
Мать хоть и разбита, но то и дело спрашивает ее. Ей не скажешь, что ездила смотреть на актеров… Да и бабушка напугается…
Девочкой семи лет ее высекли раз… когда ей
было четырнадцать лет,
мать схатила ее за ухо, но она не далась… И теперь, двадцать одного года!
Мать больна, разбита, близка к параличу… Но разве это оправдание?
Бросилась Тася на кровать. Ее всю трясло. Через минуту она начала хохотать. С ней случилась первая в ее жизни истерика. Прежде она не верила в припадки, видя, как
мать напускала на себя истерики. А теперь она
будет знать, что это такое.
Она ничего дурного не рассказывает знакомым про
мать. Не могла она ее ни любить, ни уважать! И это уже немалое горе. Ей жаль
было этой женщины. Она смотрела на нее, как на «Богом убитую», ходила за ней, хотела с ней делиться, когда встанет на свои ноги,
будет зарабатывать. Ее смущало еще сегодня утром то, что она хочет оставлять ее по целым часам на попечение компаньонки.
Но теперь!.. Исчезли все колебания!.. Как бы
мать ни
была «убита», она понимает, что делает. Вытерпеть — это значит рисковать, что она
будет драться каждый день.
— Папа сейчас должен
быть, — сказала Тася и подошла к Палтусову. — Только вы, Андрюша, про меня ему ничего еще не говорите. Теперь не стоит… Я ему на днях сама скажу, что с
матерью я ладить не могу и надо взять компаньонку. Деньги у меня
есть… на это…
И тому уже
была она рада, что разговор с Палтусовым отвлек ее от ощущения обиды, заставил забыть о дикой выходке
матери.
К ней она не пойдет до завтра, даже если
мать и
будет присылать за ней. Надо дать почувствовать. А отцу она сегодня же скажет очень просто...
Княжна ходила неизменно в черном после смерти
матери и троих братьев. Все в ней
было, чтобы нравиться и сделать блестящую партию. Но она осталась в девушках. Она говорила, что ей
было «некогда» подумать о муже. При
матери, чахоточной, угасавшей медленно и томительно, она пробыла десяток лет на Юге Европы. За двумя братьями тоже немало ходила. Теперь коротает век с отцом. Состояние съели, почти все, два старших брата. Один гвардеец и один дипломат. Третий, нумизмат и путешественник, умер в Южной Америке.
Вот тут бы ей жить, если б нашлась недорогая комната…
Мать с каждым днем ожесточается… Отцу Тася прямо сказала, что так долго продолжаться не может… Надо думать о куске хлеба… Она же
будет кормить их. На Нику им надежда плохая… Бабушка сильно огорчилась, отец тоже начал кричать:"Срамишь фамилию!"Она потерпит еще, пока возможно, а там уйдет… Скандалу она не хочет; да и нельзя иначе. Но на что жить одной?.. Наняла она сиделку. И та обойдется в сорок рублей. Даром и учить не станут… Извозчики, то, другое…
Дочь похожа
была на
мать глазами и широкими скулами. Она присела и прошла через гостиную.
Конец шекспировской пьесы и маленькую комедию, где дебютировала новая ingénue, Анна Серафимовна прослушала с чувством тяжести в груди и в голове. Только на воздухе ей стало легко. Она привезла Рубцова и Любашу в своей карете и должна
была развести их по домам. Любаша напрашивалась на чай, но Анна Серафимовна напирала на поздний час. И
мать ее
будет беспокоиться.
В казармах женатых рабочих воздух
был тоже"не первого сорта", по замечанию Любаши; нумера смотрели веселее, в некоторых стояли горшки с цветами на окнах, кое-где кровати
были с ситцевыми занавесками. Но малые ребятишки оставались без призора. Их
матери все почти ходили на фабрику.
Стр. 30. У Иверской — то
есть в не существующей ныне часовне у Воскресенских ворот, в которой находилась икона Иверской Божьей
матери — старинная копия иконы Иверского монастыря на Афоне.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и
мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток,
матерей, // И дружба тяжкая мужей!
По сердцу я нашла бы друга, //
Была бы верная супруга // И добродетельная
мать.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила
мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».
Уже начинал
было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «
Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.