Неточные совпадения
Вилку Любаша держала торчком, прямо и «всей пятерней» — как замечала
ей иногда
мать, отличавшаяся хорошими купеческими манерами; ножик — так же, ела с ножа решительно все, а дичь, цыплят и всякую птицу исключительно руками, так что и подруг своих заразила теми же приемами.
Все три девицы встали из-за стола, гремя стульями. Любаша, когда приходилось «прикладываться» — так
она называла целование руки у
матери, — не могла не заметить Рубцову и Анне Серафимовне...
Этот муж больно уж не мил
ей! Не может он быть отцом
ее ребенка…
Она не
мать. Да и весь он какой-то чудной сегодня. Неприятно на него смотреть!..
В разговоре старух звучала одна и та же нота — подчинения своей судьбе. У Фифины
она выходила мельче и простоватее; у
ее приемной
матери гораздо сильнее и сознательнее…
Все это сказано было без ворчания, а так, про себя. Старуху сокрушало всего сильнее то, что
она не может по вечерам работать. Фифина привыкла больше слушать, чем говорить, да и боится напутать в счете. Читать некому, с тех пор как внука должна часто быть около
матери. Старуха опять вернулась на постель.
Мать разборчива была, да и
она сама не торопилась.
Но жалобами не искупишь ничего!.. И виновата ли
она?.. Гибнет целый род! Все покачнулось, чем держалось дворянство: хороший тон, строгие нравы… или хоть расчет, страх, искание почета и доброго имени… расползлось или сгнило… Отец,
мать, сыновья… бестолочь, лень, детское тщеславие, грязь, потеря всякой чести… Так, видно, тому следовало быть… Написано свыше…
Тася вернулась в спальню
матери. Комната выходила на балкон, в палисадник. Из широкого итальянского окна веяло холодом. Свеча, в низком подсвечнике с белым абажуром, стояла одиноко на овальном столе у ширм красного дерева; за ними помещалась кровать.
Она заглянула за ширмы.
В кресле, свесив голову на грудь, спала
ее мать — Елена Никифоровна Долгушина, закутанная по пояс во фланелевое одеяло. Отекшее землистое лицо с перекошенным ртом и закрытыми глазами смотрело глупо и мертвенно. На голове надета была вязанная из серого пуха косынка. Обрюзглое и сырое тело чувствовалось сквозь шерстяной капот в цветах и ярких полосках по темному фону.
Она сильно всхрапывала.
Она не договорила и начала томительно мычать. Тася знала, что боли не так сильны, а просто
ее матери хочется морфию. Почти каждый вечер повторялась та же сцена. Приходилось все-таки уступать.
С помощью Дуняши
она перевела
мать под руки с кресла на кровать, раздела и уложила.
Она знала и то, что еще год назад, перед тем как начали отниматься ноги у Елены Никифоровны,
мать безобразно притиралась, завивала волосы на лбу, пела фистулой, восторгалась оперными итальянцами, накупала их портретов у Дациаро и писала им записки; а у заезжего испанского скрипача поцеловала руку, когда тот в Благородном собрании сходил с эстрады.
В зале очень свежо. Тася вернулась к себе, накинула на плечи короткое темное пальтецо и начала ходить около пианино. Из передней раздалось сопенье мальчика.
Мать спит после приема морфия. Не надо
ей давать его, а как откажешь? Еще месяц, и это превратится в страсть вроде запоя… Такие случаи бывают… И доктор
ей намекал… Все равно умирать…
Тася поймала себя на этой мысли — и вспыхнула. Кому
она желала смерти? Родной
матери! Ужели
она дошла до такого бездушия? Бездушие ли это? Доктор не скрывает, что ноги совсем отнимутся, а там рука, язык… ведь это ужасно!.. Не лучше ли сразу!.. Жизнь уходит везде — и в спальне
матери и в комнате старух. И отец доедает последние крохи… И братья… Оба «мертвецы»!..
Пора, пора! Дом — гробница; от всего
ей больно, жутко, только старушки и согревают. Отец,
мать, брат Ника… Лучше устроить тех; кого жалко, а самой — дальше, не знать ничего, кроме подмостков. Ничего!
Ивана Алексеевича схватила за сердце мысль, что ведь он, Пирожков, мог бы избавить
ее от такой рискованной попытки… Зачем ему искать лучшей девушки? Кончит ведь женитьбой? В том-то и беда, что он не искал… А там, дома, разве
ее ждет что-нибудь светлое или просто толковое, осмысленное?.. Генерал с его потешной фанаберией и «прожектами», брат шулер и содержанец, колченогая и глупая
мать. Еще два-три года, и пойдет в бонны или… попадет на сцену; но уже не на этакую, а на ту, где собой торгуют…
Она — девочка тринадцати лет, но много уже понимает, читала и Тургенева и Жорж Занда… разбежалась
она в будуар своей
матери…
И с тех пор, когда
ей минуло семнадцать лет и позднее,
она не могла думать о любви, чтобы перед
ней не встала сцена юнкера с
ее матерью и все восторги Елены Никифоровны от итальянских певцов, скрипачей и наездников.
Но все
ее стесняло и в тех гостиных, куда ездила
ее мать.
Но и тут
мать портила
ей настроение.
«Барышня я, барышня», — повторяла
она, сходя в швейцарскую, и была довольна тем, что никто из знакомых отца не встретил
ее. Ведь
она уехала тихонько.
Мать хоть и разбита, но то и дело спрашивает
ее.
Ей не скажешь, что ездила смотреть на актеров… Да и бабушка напугается…
Мать проследила глазами
ее усмешку и вся побагровела.
Она схватилась за щеку. В глазах у
ней потемнело.
Она сделала над собой усилие, чтобы не толкнуть
мать.
Голос
ее так задрожал, что
мать испугалась.
Девочкой семи лет
ее высекли раз… когда
ей было четырнадцать лет,
мать схатила
ее за ухо, но
она не далась… И теперь, двадцать одного года!
Мать больна, разбита, близка к параличу… Но разве это оправдание?
Бросилась Тася на кровать.
Ее всю трясло. Через минуту
она начала хохотать. С
ней случилась первая в
ее жизни истерика. Прежде
она не верила в припадки, видя, как
мать напускала на себя истерики. А теперь
она будет знать, что это такое.
Она ничего дурного не рассказывает знакомым про
мать. Не могла
она ее ни любить, ни уважать! И это уже немалое горе.
Ей жаль было этой женщины.
Она смотрела на
нее, как на «Богом убитую», ходила за
ней, хотела с
ней делиться, когда встанет на свои ноги, будет зарабатывать.
Ее смущало еще сегодня утром то, что
она хочет оставлять
ее по целым часам на попечение компаньонки.
Но теперь!.. Исчезли все колебания!.. Как бы
мать ни была «убита»,
она понимает, что делает. Вытерпеть — это значит рисковать, что
она будет драться каждый день.
Вот приедет отец, Тася скажет ему, что к
матери нужно приставить постороннюю женщину. Если вчера, после посещения клубной столовой, у
нее явилось малодушное чувство, то теперь… вон, поскорее, без всяких дум и сомнений!
Она не могла сказать ему, что
мать дала
ей пощечину. Этого
она не скажет… кроме отца, никому. Он услыхал от
нее только то, что
ей теперь надо, сейчас, сию минуту.
И тому уже была
она рада, что разговор с Палтусовым отвлек
ее от ощущения обиды, заставил забыть о дикой выходке
матери.
К
ней она не пойдет до завтра, даже если
мать и будет присылать за
ней. Надо дать почувствовать. А отцу
она сегодня же скажет очень просто...
Ей пошел сороковой год.
Она наследовала от красавицы
матери — что глядела на
нее с портрета — такую же мягкую и величественную красоту и высокий рост. Черты остались в виде линий, но и только…
Она вся потускнела с годами, лицо потеряло румянец, нежность кожи, покрылось мелкими морщинами, рот поблек, лоб обтянулся, белокурые волосы поредели.
Она погнулась, хотя и держалась прямо; но стан пошел в ширину: стал костляв. Сохранились только большие голубые глаза и руки барского изящества.
Княжна ходила неизменно в черном после смерти
матери и троих братьев. Все в
ней было, чтобы нравиться и сделать блестящую партию. Но
она осталась в девушках.
Она говорила, что
ей было «некогда» подумать о муже. При
матери, чахоточной, угасавшей медленно и томительно,
она пробыла десяток лет на Юге Европы. За двумя братьями тоже немало ходила. Теперь коротает век с отцом. Состояние съели, почти все, два старших брата. Один гвардеец и один дипломат. Третий, нумизмат и путешественник, умер в Южной Америке.
Вот тут бы
ей жить, если б нашлась недорогая комната…
Мать с каждым днем ожесточается… Отцу Тася прямо сказала, что так долго продолжаться не может… Надо думать о куске хлеба…
Она же будет кормить их. На Нику им надежда плохая… Бабушка сильно огорчилась, отец тоже начал кричать:"Срамишь фамилию!"
Она потерпит еще, пока возможно, а там уйдет… Скандалу
она не хочет; да и нельзя иначе. Но на что жить одной?.. Наняла
она сиделку. И та обойдется в сорок рублей. Даром и учить не станут… Извозчики, то, другое…
Дочь похожа была на
мать глазами и широкими скулами.
Она присела и прошла через гостиную.
Она замужем, желает жить"в законе", блюдет свое достоинство, гордость и хочет оставить детям имя добродетельной
матери.
Про
мать все знали, что
она никем не пренебрегала… даже из дворовых…