Неточные совпадения
Деньги, векселя, ценные бумаги точно реют промежду товара
в этом рыночном воздухе, где
все жаждет наживы, где
дня нельзя продышать без того, чтобы не продать и не купить.
Речь шла о стройке. Калакуцкий давно занимался подрядами и стройкой домов и
все шел
в гору. На Палтусова он обратил внимание, знакомил его с
делами. Накануне он назначил ему быть на Варварке
в трактире и хотел потолковать с ним «посурьезнее» за завтраком.
Палтусов это тотчас же оценил. Да он и знал уже, что Вадим Павлович Осетров попал
в дела из учителей гимназии, что он кандидат какого-то факультета и
всем обязан себе, своему уму и предприимчивости. Разбогател он на речном промысле, где-то
в низовьях Волги. Руки Палтусову он первый не протянул, но пожал, когда тот подал ему свою.
— Начало не плохое, — одобрительно вымолвил Осетров. — Ваш принципал — шустрый дворянин. Пока, — и он остановился на этом слове, —
дела его идут недурно. Только он забирает очертя голову, хапает не
в меру… Жалуются на его стройку… Я вам это говорю попросту. Да это и
все знают.
Из двери показался штатский, худой, короткий, с редкими волосиками на лбу,
в усах, смазанных к концам, черноватый,
в коротком сюртучке и пестром галстуке, один из захудалых дворянчиков, состоявших бессменно при муже Станицыной. За ним, кроме хорошего обращения и того, что он знал
дни именин и рождения
всех барынь на Поварской и Пречистенке, уже ничего не значилось.
Все приказчики боялись ее гораздо больше, чем хозяина. Его они давно прозвали «бездонная прорва» и «лодырь». Каждый из них старался красть. Им уже шепнули снизу, что, должно быть, «сама» берет
в свои руки
все дело. Тогда надо будет подтянуться. Кто-нибудь непременно полетит. Трифоныча они недолюбливали. Он усчитывал, что мог, и с главными приказчиками у него часто бывали перебранки. Трифоныч всегда держал руку хозяйки, почему его и считали «наушником» и «старой жилой».
На лестнице послышались скорые мужские шаги. Анна Серафимовна подняла голову. Это был Палтусов,
в шляпе и пальто. Она вспыхнула. Ей стало сначала неловко оттого, что он ее застал
в амбаре, среди ситцев и сукон, как настоящую хозяйку-купчиху. Но это чувство пролетело мгновенно, хотя и заставило ее покраснеть. Ну что ж такое? Она купчиха, владетельница миллионной фабрики, занимается
делом, смыслит
в нем. Тут нет ничего постыдного. Хорошо, кабы
все так поступали, как она.
— Изволили видеть, дяденька? — начал
в тот же тон Нетов. — И к чему же это исподтишка?.. И сейчас «славянолюбцы» и
все такое… А сам он разве не
в таких же мыслях был?.. Везде кричал и застольные речи произносил… Ведь это, дяденька, как же назвать? Честный человек пойдет ли на такое
дело?
— А ты постой…
Все это ты так… Очень он тебя испугался, хоть ты теперь и
в почете… Ему надо
в дворяне выйти или надо ему предоставить место такое, чтобы
дела его совсем наладились.
— Ах, monsieur Нетов… я далека от
всего этого… я ничего не знаю… мой муж никогда меня не посвящал
в дела… Никогда… Он смотрит на меня, как на дурочку… И вот теперь поймите мое положение…
в такие минуты… я как
в лесу… Волю свою он не передает мне на словах! О нет!.. Я недостойна… Я не ропщу… вы понимаете, Евлампий Григорьевич… какая будет воля моего мужа — я не знаю… Но выбор исполнителей… так важен… ваше участие…
— Мне рассказывали, он на
днях читал
в одном доме, как купец-изувер собрался тоже завещание писать и жену обманывал, говорил, что
все ей оставит и племяннику миллион, а сам ни копейки им.
Все за упокой своей души многогрешной… Ха, ха!..
Это он говорил себе каждый раз, как обедал у Нетовых. Их столовая и
весь их дом и дали ему готовый материал для мечтаний о его будущих «русских» хоромах. До славянщины ему мало
дела, хоть он и побывал
в Сербии и Болгарии волонтером, квасу и тулупа тоже не любил, но палаты его будут
в «стиле», вроде дома и столовой Нетовых.
В Москве так нужно.
— Зачем, — продолжал оратор, — нам
все эти прозвища перебирать, господа?.. Славянофилы, например, западники, что ли, там…
Все это одни слова. А нам надо
дело… Не кличка творит человека!.. И будто нельзя почтенному гражданину занимать свою позицию? Будто ему кличка доставляет ход и уважение?.. Надо это бросить… Жалуются
все: рук нет, голов нет, способных людей и благонамеренных. Мудрено ли это?.. Потому, господа, что боятся самих себя…
Все в кабалу к другим идут!..
Вечером, за чаем
в будуаре Марьи Орестовны, на атласном пуфе сидел брат ее, приехавший
всего три
дня назад, и рассказывал ей, какой успех имела речь Евлампия Григорьевича. К обеду сестра его не выходила. Она страдала мигренью. Накануне муж пришел ей сказать, что ее желание исполнено, и передал ей пакет с ценными бумагами, приносящими до пятидесяти тысяч дохода.
На брата она и без того не особенно надеялась; но
в эти три
дня он опять
весь выдохся перед ней.
Какая-то новая, не испытанная ею боль отозвалась где-то
в теле и заставила опуститься на кушетку. И так ей стало
все противно — она сама, этот будуар,
весь дом, целый ряд
дней, сулящих ей какую-нибудь тайную, неизлечимую болезнь, медленную потерю сил, нескончаемые боли, кто знает: душевный недуг… Она рассердилась на свое малодушие, но не
в силах была встать.
Этот вопрос задавал он каждый раз, непременно по-французски, но
в спальню жены входил редко… Целый
день он
все ездил по городу и домой возвращался только обедать и спать.
О
делах отец говорил Тасе постоянно. Его не оставлял дух предприятий. Он
все ищет чего-то: не то места, не то залогов для подряда. Тася это знает… Вот уже несколько лет доедают они крохи
в Москве, а отцу не предложили и
в шутку никакого места… хотя бы
в смотрители какие… Она слышала, что какой-то отставной генерал пошел
в акциз простым надзирателем, кажется… Отчего же бы и отцу не пойти?
— Ты не можешь так говорить. Ника. Наконец, я прямо тебе скажу: тебе ведь
все равно. Ты нас не жалеешь… Сделай раз
в жизни хорошее
дело…
С любопытством осматривали они своего нового товарища. Не
все ли равно, с кем побрататься
в этот
день… Он говорит, что учился там же, и довольно этого.
Он
в уплату долга взял
всю ее мебель и позволил ей продолжать
дело уже
в звании распорядительницы, за что она оставляла себе пятьдесят рублей, а
весь чистый барыш ему.
Но когда Пирожков предложил подписать письмо,
все отказались, говоря, что они не могут входить
в такие
дела.
Филат было имя повара, виновника
всей истории,
в самом
деле грозившей ей возможностью очутиться вдруг"sur le pavé".
Кофею Дениза Яковлевна напилась основательно. С пустым желудком, как
все французы и француженки, она чувствовала себя и с пустой головой. Для всякого разговора по
делу, а особенно по такому, ей необходимо было иметь что-нибудь"sur l'estomac" [
в желудке (фр.).]. Она скушала три тартинки.
В залу не вошла она, прежде чем не услыхала коротких шажков Ивана Алексеевича с перевальцем и с приятным поскрипыванием.
Он спросонья
все еще не особенно понимал,
в чем
дело.
Варя сбегала за извозчиком. Дениза Яковлевна надела на голову тюлевую косынку, на шею нитку янтарей и взяла
все свои книжки: по забору провизии, приходо-расходную и еще две каких-то. Она записывала каждый
день; но чистого барыша за
все три месяца приходилось не больше ста рублей. Она успела рассказать это Пирожкову, пригласив его к себе
в комнату еще раз.
— Ведь купец
в самом
деле все прибрал к своим рукам…
в этой Москве…
Все это сделалось
в несколько
дней.
Рубцов решительно не нравился ей
в этот вечер. Она хотела пригласить его напиться чаю после театра, но не сделает этого. С ним она могла обо
всем толковать: и о
делах, и о своем душевном настроении, но о Палтусове разговор не пойдет; пускай они познакомятся. Да вряд ли сойдутся. Сеня горд,
в людей не верит, барчонков не любит.
Да, хорошо бы
все это, что у ней есть на душе,
разделить с милым человеком. Сеня Рубцов — малый умный и понимающий. Он не попрекает ее затеями. Только
в нем чего-то недостает. Может быть, того же самого, чего и
в ней нет. А
все это-то и есть
в Андрее Дмитриевиче Палтусове… Ей так кажется…
Завтра же она поедет к Жозефине. А если та завалена работой, так к Минангуа… Хочется ей что-нибудь побогаче. Что,
в самом
деле, она будет обрезывать себя во
всем из-за того, что Виктор Мироныч с"подлыми"и"бесстыжими"француженками потерял всякую совесть? Да и
в самом
деле — для фирмы полезно. Каждый будет видеть, что платье тысячу рублей стоит. А ее знают за экономную женщину.
Обладать им есть возможность!
Дело состоит
в выигрыше времени. Он пойдет с аукциона сейчас же, по долгу
в кредитное общество. Денег потребуется не очень много. Да если бы и сто тысяч — они есть, лежат же без пользы
в конторе государственного банка,
в билетах восточного займа. Высылай проценты два раза
в год. Через два-три месяца
вся операция сделана. Можно перезаложить
в частные руки. И этого не надо. Тогда векселя учтут
в любом банке. На свое имя он не купит, найдет надежное лицо.
К ночи началась суета, поднимающаяся
в доме богатой покойницы… Но Евлампий Григорьевич с суеверным страхом заперся у себя
в кабинете. Он чувствовал еще обиду напутственных слов своей жены. Вот снесут ее на кладбище, и тогда он будет сам себе господин и покажет
всему городу, на что он способен и без всяких помочей… Еще несколько
дней — и его брошюра готова, прочтут ее и увидят,"каков он есть человек"!
В Москве у себя он не оставил петербургского адреса. Его удивило то, что депеша от Нетовой, подписанная ее братом, пришла к нему прямо
в отель Демут…
Всю дорогу он был тревожен. Дома мальчик доложил ему, что от Нетовых присылали три раза; а вот уже три
дня, как никто больше не приходил.
Он вышел на воздух. И разом
все вернулось к нему… Он вор!.. Хотел разжиться на чужие деньги. Мог сегодня, — когда брат Нетовой явился к нему, — прямо сказать:"Я вложил
в такое-то
дело сто тысяч… Вот кем представлены залоги… Вот документ, обеспечивающий эту сделку… нате". И как ни жаден этот идиот, он все-таки пошел бы на соглашение. А не пошел бы?.. Пускай начинал бы процесс, даже уголовное
дело. Так нет! Захотелось вынырнуть с чужим капиталом!
Гадость сделана. Леденщиков не даст ему передышки, если б и рассказать ему
все начистоту, покаяться… Будет
дело. Оно уж и теперь началось… Умышленное присвоение чужой собственности уже совершено,
в глазах настоящих, честных людей он уже погиб…
— Полноте, — громко и весело сказал Рубцов. — Не обижайте нас! Что,
в самом
деле,
все дворянский-то свой гонор соблюдаете. Мы друзья ваши… это лучше родственников. Только, чур, уж не считаться ни с сестричкой, ни со мной… А жалко вам этого Палтусова, повидайтесь с ним, посмотрите, почувствуйте, каков он на самом
деле.
Он уже во второй раз заезжал к нему —
все по просьбе Палтусова.
В первый раз он не застал адвоката дома и передал ему
в записке просьбу Палтусова быть у него, если можно,
в тот же
день. Теперь Палтусов опять поручил ему добиться ответа: берет он на себя
дело или нет?
— Положительно надеюсь… Мне хороший цивилист нужен, кляузник… Пахомов плох…
Все это я обработаю… Ну, подержат меня еще недельку, но не больше… Судебная палата не допустит… У меня уже был здесь один барин… А раз
дело на гражданской почве — я выплыл. Это несомненно. Тогда я вправе требовать времени для реализации того, что я пустил
в оборот, выгодный для моей покойной доверительницы…
— Узнал я, что брат моей жены… вы знаете, она скончалась… Да… так брат… Николай Орестович начал против вас
дело… И вот вы находитесь теперь… я к этому
всему неприкосновенен. Это, с позволения сказать, — гадость… Вы человек
в полной мере достойный. Я вас давно понял, Андрей Дмитриевич, и если бы я раньше узнал, то, конечно, ничего бы этого не было.
Через неделю опустел совсем дом Нетовых. Братец Марьи Орестовны уехал на службу, оставив
дело о наследстве
в руках самого дорогого адвоката.
В заведении молодого психиатра,
в веселенькой комнате, сидел Евлампий Григорьевич и
все писал.
"Купец"(Пирожков так и выражался про себя — собирательно) как-то заволок собою
все, что было для Ивана Алексеевича милого
в том городе, где прошли его молодые годы. Вот уже три
дня, как
в нем сидит гадливое ощущение после одного обеда.
Теплый, яркий
день играл на золотых главах соборов. Пирожков прошел к набережной, поглядел на Замоскворечье, вспомнил, что он больше трех раз стоял тут со святой… По бульварам гулять ему было скучно; нет еще зелени на деревьях; пыль, вонь от домов… Куда ни пойдешь,
все очутишься
в Кремле.