Неточные совпадения
Ниже, на Мясницкой, дядя указал мне на барские
же хоромы на дворе, за решеткой (где позднее были меблированные комнаты, а
теперь весь он занят иностранными конторами) — гостеприимный дом братьев Нилусов, игроков, которые были «под конец» высланы за подозрительную игру со своими гостями. К ним ездили, как в клуб, и сотни тысяч помещичьих денег переходили из Опекунского совета прямо по соседству — в дом Нилусов.
После нижегородской деревянной хоромины только что отстроенный казанский театр мог казаться даже роскошным. По фасаду он был красивее московского Малого и стоял на просторной площадке, невдалеке от нового
же тогда дома Дворянского собрания. Если не ошибаюсь, он и
теперь после пожара на том
же месте.
А студенческая братия держалась в массе тех
же нравов. Тут было гораздо больше грубости, чем испорченности; скука, лень, молодечество, доходившее часто до самых возмутительных выходок. Были такие обычаи, по части разврата, когда какая-нибудь пьяная компания дойдет до „зеленого змия“, что я и
теперь затрудняюсь рассказать дословно, что разумели, например, под циническими терминами — „хлюст“ и „хлюстованье“.
Мое впечатление от петербуржцев средней руки, от той массы, где преобладал чиновник холостой и семейный, сразу дало верную ноту на десятки лет вперед. И
теперь приличная петербургская толпа в общих чертах — та
же. Но она сделалась понервнее от огромного наплыва в последние годы молодежи — студентов, студенток, профессиональных женщин и"интеллигентного разночинца".
Стояли петербургские белые ночи, для меня еще до того не виданные. Я много ходил по городу, пристроивая своего Лемана. И замечательно, как и провинциальному студенту Невская"перспектива"быстро приедалась! Петербург внутри города был таким
же, как и
теперь, в начале XX века. Что-то такое фатально-петербургское чувствовалось и тогда в этих безлюдных широких улицах, в летних запахах, в белесоватой мгле, в дребезжании извозчичьих дрожек.
Первое ощущение того, что я уже писатель, что меня печатают и читают в Петербурге, — испытал я в конторе"Библиотеки для чтения", помещавшейся в книжном магазине ее
же издателя, В.П.Печаткина, на Невском в доме Армянской церкви, где
теперь тоже какой-то, но не книжный, магазин.
Теперь, в начале XX века, каждая газета поглощает суммы в несколько раз большие и в такие
же короткие сроки. Мое издательство продолжалось всего два года и три месяца, до весны 1865 года, когда пришлось остановить печатание"Библиотеки".
Я взял очень скромную квартиру (в Малой Итальянской —
теперь улица Жуковского, дом графа Салтыкова), в четыре комнаты с кухней, так
же скромно отделал ее и для себя и для редакции, дома стола не держал, прислуга состояла из того
же верного слуги Михаила Мемнонова и его племянника Миши, выписанного из деревни.
Он
же нес на себе и обузу ликвидации в 1865 году и позднее, вплоть до конца 1886 года. Я выдал ему полную доверенность, и много векселей, счетов, расписок были им подписаны без моего ведома. Но я никогда не сомневался в его честности. И было бы с моей стороны невеликодушно и непорядочно
теперь, задним числом, в чем-либо пенять ему.
Теперь, когда и этот автор давно уже отошел к праотцам, какие
же могут быть у нас счеты?
В"Библиотеку"она дала блестящий рассказ из того переходного времени, когда дворяне-рабовладельцы стали задумываться над вопросом: как
же им
теперь быть, что делать и как удержать свое прежнее, уже невозвратное прошлое.
А этот дешевый отельчик (рекомендованный нам Вырубовым) стоит и
теперь в совершенно том
же виде на углу улицы Racine и бульвара St.
И что было для каждого из нас, иностранцев с маленькими средствами, особенно приятно — это тогдашняя умеренность цен. За кресло, которое
теперь в любом бульварном театре стоит уже десять — двенадцать франков, мы платили пять, так
же как и в креслах партера"Французской комедии", а пять франков по тогдашнему курсу не составляло даже и полутора рублей. Вот почему и мне с моим ежемесячным расходом в двести пятьдесят франков можно было посещать все лучшие театры, не производя бреши в моем бюджете.
То
же продолжается, кажется, и
теперь.
Тогда в газетах сохранялся прекрасный обычай — давать театральные фельетоны только один раз в неделю. Поэтому критика пьес и игры актеров не превращалась (как это делается
теперь) в репортерские отметки, которые пишут накануне, после генеральной репетиции или в ту
же ночь, в редакции, второпях и с одним желанием — поскорее что-нибудь сказать о последней новинке.
Там
же тогда (
теперь есть уже для этого специальные заведения) только и можно было изучать восточные языки, вплоть до китайского.
Баден в 1868 году привлекал и парижан совершенно так, как
теперь Монте-Карло. Такую
же тягу производил он и на других иностранцев, особенно на русских. Такогорусского Бадена после войны и закрытия рулетки — к 1872 году уже не повторялось.
Попадал я в самый бойкий момент сезона, во время скачек, и увидал сейчас
же весь Париж бульваров и театров, вплоть до кокоток, лица которых примелькались вам и в парижских кафе. Еле нашел я мансарду, в скромном отельчике «Deutsher Hof» (и
теперь еще существующем, но с другой вывеской) и отправился сейчас
же к зданию «Conversation», к той Promenade, с описания которой начинается тургеневский «Дым».
И все-таки за границей Тургенев и при семье Виардо, и с приятельскими связями с немецкими писателями и художниками — жил одиноко. И около него не было и одной десятой той русской атмосферы, какая образовалась около него
же в Париже к половине 70-х годов. Это достаточно
теперь известно по переписке и воспоминаниям того периода, вплоть-до его смерти в августе 1883 года.
Венский день, думается мне, и
теперь, по прошествии целых сорока лет, проходит для всякого венца все так
же.
В Вене тип кокотки высшей марки еще не создавался, зато легких женщин всяких рангов и цен, начиная с кельнерши и гувернантки и кончая певичками и танцовщицами, город был полон. Да и в бюргерстве, в мелком чиновничестве и даже в светском кругу доступность женщин была и тогда такая
же, как и
теперь, в начале XX века.
Я вспомнил тогда, что один из моих собратов (и когда-то сотрудников), поэт Н.В.Берг, когда-то хорошо был знаком с историей отношений Тургенева к Виардо,
теперь только отошедшей в царство теней (я пишу это в начале мая 1910 года), и он был того мнения, что, по крайней мере тогда (то есть в конце 40-х годов), вряд ли было между ними что-нибудь серьезное, но другой его бывший приятель Некрасов был в ту
же эпоху свидетелем припадков любовной горести Тургенева, которые прямо показывали, что тут была не одна"платоническая"любовь.
Он и
теперь все такой
же, с теми
же"штуками"дикции, мимической игры, пения куплетов и выделывания смешных па.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела
теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Мазурка раздалась. Бывало, // Когда гремел мазурки гром, // В огромной зале всё дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; //
Теперь не то: и мы, как дамы, // Скользим по лаковым доскам. // Но в городах, по деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы // Всё те
же; их не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то
же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и
теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
Чаще
же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые
теперь уже заменены лаконическою надписью: «Питейный дом».
Получив
же в свое распоряжение все, в ту
же минуту дал знать обществу, сказавши: «
Теперь пора».