Неточные совпадения
Все
на том же
месте и
с тем же фасадом
на Тверскую и проезд стояла гостиница «Париж». Ее выбрал дядя, не любивший франтить ни в чем и по-провинциальному экономный, но не скупой.
Нисколько не анекдот то, что Камбек, профессор римского права, коверкал русские слова, попадая
на скандальные созвучия, а Фогель лекцию о неумышленных убийствах
с смехотворным акцентом неизменно начинал такой тирадой: „Ешели кдо-то фистрэляет
на бупличном
месте з пулею и упьет трухаго“.
Этим путем я знакомился
с разными местностями России, попадал в захолустные углы и бойкие
места Нижегородской, Тамбовской, Рязанской губерний, а
на восток от Нижнего до Казани по Волге зимой и
на пароходах.
Немецкая печать лежала
на всей городской культуре
с сильной примесью народного, то есть эстонского, элемента. Языки слышались
на улицах и во всех публичных
местах, лавках,
на рынке почти исключительно — немецкий и эстонский. В базарные дни наезжали эстонцы, распространяя запах своей махорки и особенной чухонской вони, которая бросилась мне в нос и когда я попал в первый раз
на базарную площадь Ревеля, в 90-х годах.
Долго оставался в Дерпте и целый отряд корпуса топографов,
с училищем; была русская пробирная палатка, русская почта, разные другие присутственные
места; много колониальных лавок, содержимых нашими ярославцами; а
на базар приезжали постоянно русские староверы, беспоповцы из деревни Черной.
Я пришел получить гонорар за"Ребенка". Уже то, что пьесу эту поместили
на первом
месте и в первой книжке, показывало, что журнал дорожит мною. И гонорар мне также прибавили за эту, по счету вторую вещь, которую я печатал, стало быть, всего в каких-нибудь три месяца,
с октября 1860 года.
В труппе он занимал исключительное
место, как бы «вне конкурса» и выше всяких правил и обязанностей, был
на «ты»
с Федоровым, называл его «Паша», сделался — отчасти от отца, а больше от удачной игры — домовладельцем, членом дорогих клубов, где вел крупную игру, умел обставлять себя эффектно, не бросал своего любительства, как рисовальщик и даже живописец, почему и отличался всегда своейгримировкой, для которой готовил рисунки.
Принесли диван, несколько стульев, стол — и расставили их посреди залы. Публика поместилась вокруг надзирательницы около тех
мест, где посадили нас
с Самариным. Некоторые воспитанницы уселись прямо
на пол.
По общей подготовке, по грамотности и высшему обучению сделал это Антон Рубинштейн; а по развитию своего оригинального стиля в музыкальной драме — те, кто вышел из"Кучки", и те, кто был воспитан
на их идеалах, что не помешало, однако, таланту, как Чайковский, занять рядом
с ними такое видное и симпатичное
место.
Конечно, такая работа позднее меня самого бы не удовлетворяла. Так делалось по молодости и уверенности в своих силах. Не было достаточного спокойствия и постоянного досуга при той бойкой жизни, какую я вел в городе. В деревне я писал
с большим"проникновением", что, вероятно, и отражалось
на некоторых
местах, где нужно было творческое настроение.
Из всех сотрудников он только и втянут был по доброй воле в эту"галеру", и другой бы
на его
месте давным-давно ушел, тем более что у нас
с ним лично не было никаких затянувшихся счетов. Он не был мне ничего должен, и я ему также. Вся возня
с журналом в течение более полутора года не принесла ему никаких выгод, а, напротив, отняла много времени почти что даром.
Тогда-то он и был вынужден поступить
на службу столоначальником в военное министерство и бился до назначения его в Варшаву профессором в главную школу, потом в университет, и получения
места редактора"Варшавского дневника"
с хорошим окладом и огромной казенной квартирой. Но это случилось уже к 70-му году.
Обошлись
с ним жестоко: сослали
на место его родины, то есть в Восточную Сибирь. Этот переезд убийственно подействовал
на него.
Ресторан Корещенко сделался
местом сбора русских. Тут можно было встретить всякий народ, начиная
с наших сановников (Валуева я видал
на выставке в сопровождении своих сыновей-подростков) и вплоть до самых первобытных купцов из глухих приволжских городов.
Женщин (имевших
с Третьей республики свободный вход всюду) тогда в Сорбонну не пускали. Зато в College de France они были «personae gratae». Им отводили в больших аудиториях все
места на эстраде, вокруг кафедры, куда мужчин ни под каким видом не пускали. Они могли сидеть и внизу, в аудитории, где им угодно.
Виллу Тургенева я довольно легко нашел
на той Fremers-bergstrasse, которая
с тех годов вся обстроилась. Тогда это казалось еще"урочищем", довольно отдаленным от центра.
Место для виллы Тургенев выбрал в ближайшем соседстве
с семейством Виардо, между двумя подъемами в гору, фасадом
на Fremersbergstrasse, а сзади сад спускается к той дороге, что ведет к швейцарской ферме, где и тогда уже был"Molkenkur"(лечение молочной сывороткой)
с рестораном в лесу.
Знание немецкого языка облегчало всякие сношения. Я мог сразу всем пользоваться вполне: и заседаниями рейхсрата (не очень, впрочем, занимательными после французской Палаты), и театрами, и разговорами во всех публичных
местах, и знаменитостями в разных сферах, начиная
с"братьев славян",
с которыми ведь тоже приходилось объясняться
на"междуславянском"диалекте, то есть по-немецки же.
Мне представлялся очень удачный случай побывать еще раз в Праге — в первый раз я был там также, и я, перед возвращением в Париж, поехал
на эти празднества и писал о них в те газеты, куда продолжал корреспондировать. Туда же отправлялся и П.И.Вейнберг. Я его не видал
с Петербурга,
с 1865 года. Он уже успел тем временем опять"всплыть"и получить
место профессора русской литературы в Варшавском университете.
Если б он или кто другой
на его
месте обошелся со мною невнимательно или некрасиво, это не помешало бы мне оценить его
с полной правдивостью.
Вышло так, что в течение этих долгих лет — в общем,
с лишком сорока лет! — я ни разу не задавался какой-нибудь программой изучения Испании
на месте, хотя, ознакомившись
с языком, стал читать многое в подлиннике, что прежде было мне доступно лишь в переводах, начиная
с"Дон-Кихота".
Я взял
место наверху,
с кучером. Верх этот был покрыт в виде огромной фуры, и там лежали чемоданы. И я туда удалялся в ночевку, когда привык к тем жутким ощущениям, какие давала вам быстрая езда
на шести мулах гусем и головокружительные вольты мулов
на крутых поворотах.
"Вестника Европы"я давно не читал, ни в Париже, ни в других
местах.
С редакцией я не имел еще тогда никаких личных сношений и только в конце 1873 года сделался его сотрудником
на целые десятки лет.
В тех маскарадах, где мы встречались,
с ней почти всегда ходил высокий, франтоватый блондин,
с которым и я должен был заводить разговор. Это был поляк П., сын эмигранта, воспитывавшийся в Париже, учитель французского языка и литературы в одном из венских средних заведений. Он читал в ту зиму и публичные лекции, и
на одну из них я попал: читал по писаному, прилично,
с хорошим французским акцентом, но по содержанию — общие
места.
С Б. мы столкнулись как-то в России (скорее в Москве, чем в Петербурге), когда он уже устроился заново в Казани и занял довольно видное общественное положение, а я и тогда оставался только писателем без всякого
места и звания, о котором никогда и не заботился
на протяжении всей моей трудовой жизни.
И вот тут,
на местах немецкого захвата, начиная
с Страсбура после его взятия, я впервые столкнулся
с редакцией той газеты, которая упросила меня ехать корреспондентом."Санкт-Петербургские ведомости"сначала держались нейтрально, но немецкие победы изменили их настроение, и Корш позволил своему фельетонисту Суворину начать со мною полемику, заподозрив точность и беспристрастие моих сообщений.
На нынешнюю оценку, содержание и тон этого документа были бы признаны совсем не такими ужасными: повели бы за собою ссылку, пожалуй, и в
места довольно-таки отдаленные, но вряд ли каторжные работы
на долголетний срок
с лишением всех прав состояния.
Но и он — во что обратился
с годами? Из"страшного"анархиста и коммуниста сделался дельцом, попал в железнодорожные воротилы, добился амнистии и приехал
на место с крупным окладом в Петербург, где я
с ним и столкнулся раз в Михайловском театре.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля
на бал.
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. //
На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные
места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший
с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули
на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида
с указами Петра I, стоявшая
на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился
на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться
на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда
на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных
местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда
на вопрос: «Чьи луга и поемные
места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога
на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им
мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?