Неточные совпадения
Но
в последние три года, к 1858 году, меня, дерптского студента,
стало все сильнее забирать стремление не к научной, а к литературной работе. Пробуждение нашего общества, новые
журналы, приподнятый интерес к художественному изображению русской жизни, наплыв освобождающих идей во всех смыслах пробудили нечто более трепетное и теплое, чем чистая или прикладная наука.
Наукой, как желал работать я, никто из них не занимался, но все почти кончили курс, были дельными медиками, водились и любители музыки,
в последние 50-е годы
стали читать русские
журналы, а немецкую литературу знали все-таки больше, чем рядовые студенты
в Казани, Москве или Киеве.
Я пришел получить гонорар за"Ребенка". Уже то, что пьесу эту поместили на первом месте и
в первой книжке, показывало, что
журнал дорожит мною. И гонорар мне также прибавили за эту, по счету вторую вещь, которую я печатал,
стало быть, всего
в каких-нибудь три месяца, с октября 1860 года.
Никто меня так и не свел
в редакцию"Современника". Я не имел ничего против направления этого
журнала в общем и
статьями Добролюбова зачитывался еще
в Дерпте. Читал с интересом и «Очерки гоголевского периода» там же, кажется, еще не зная, что автор их Чернышевский, уже первая сила «Современника» к половине 50-х годов.
Неославянофильскую"почву"его
журнал стал проповедовать, когда его брат Федор нашел себе единомышленников и вдохновителей
в Ап.
В той жестокой полемике, какая завязалась между «Временем», а впоследствии «Эпохой», и радикальными
журналами, Федор Достоевский весьма сильно участвовал, но не подписывал своих
статей.
"Библиотека"почти не участвовала
в этом ругательном хоре. Критиком ее был Еф. Зарин, который, правда, вступал
в полемику с самим Чернышевским. Но все-таки отличились"передовые"
журналы. И то, что
в"Свистке"Добролюбова было остроумно, молодо, игриво, то теперь
стало тяжело, грубо и бранно. Автора"Темного царства"заменил
в"Современнике"тот критик, который
в начале 1862 года отличился своей знаменитой рецензией на"Отцов и детей".
А тогда он уже сошелся с Некрасовым и сделался одним из исключительных сотрудников"Современника". Этот резкий переход из русофильских и славянофильских
журналов, как"Москвитянин"и"Русская беседа",
в орган Чернышевского облегчен был тем, что Добролюбов так высоко поставил общественное значение театра Островского
в своих двух знаменитых
статьях. Островский сделался
в глазах молодой публики писателем — обличителем всех темных сторон русской жизни.
Кроме денежных средств, важно было и то, с какими силами собрался я поднимать старый
журнал, который и под редакцией таких известных писателей, как Дружинин и Писемский, не привлекал к себе большой публики. Дружинин был известный критик, а Писемский — крупный беллетрист. За время их редакторства
в журнале были напечатаны, кроме их
статей, повестей и рассказов, и такие вещи, как «Три смерти» Толстого, «Первая любовь» Тургенева, сцены Щедрина и «Горькая судьбина» Писемского.
Во всяком случае, Еф. Зарин не участвовал
в дальнейшей судьбе
журнала. Но если б он
стал в нем играть первенствующую роль, то вряд ли бы от этого дело пошло
в гору.
Точно так же — более, чем
в других
журналах, старался я о
статьях и обозрениях по иностранной литературе и едва ли не первый тогда имел для этого специального сотрудника и
в Петербурге, и
в Париже — П.Л.Лаврова и Евгению Тур (графиню Е.
В.Салиас). Это показывало несомненную склонность к редакторской инициативе и отвечало разносторонности образования, какое мне удалось получить
в трех университетах за целых семь с лишком лет.
Даже и тогда, когда начались денежные тиски, я старался всячески оживить
журнал, устроил еженедельные беседы и совещания и предложил, когда
журнал стал с 1865 года выходить два раза
в месяц, печатать
в начале каждого номера передовую
статью без особого заглавия. Она заказывалась сотруднику и потом читалась на редакционном собрании.
Один этот факт показывает, как мы далеки были от всякой кружковщины. Помяловский считался самым первым талантом из людей его генерации и украшением беллетристики"Современника" —
стало быть, прямой расчет состоял
в том, чтобы его замалчивать. А я
стал усиленно искать кого-нибудь из молодых, кто бы оценил его на страницах моего
журнала.
И раз выпустив из своих рук ведение дела, я уже не нашел
в себе ни уменья, ни энергии для спасения
журнала. Он умер как бы скоропостижно, потому что с 1865 года, несомненно, оживился; но к маю того же года его не
стало.
Прошло три с лишком года после прекращения"Библиотеки".
В Лондоне,
в июне 1868 года, я работал
в круглой зале Британского музея над английской
статьей"Нигилизм
в России", которую мне тогдашний редактор"Fortnightly Review"Дж. Морлей (впоследствии министр
в кабинете Гладстона) предложил написать для его
журнала.
Мне понадобилось сделать цитату из моей публицистической
статьи""День"о молодом поколении", которую я, будучи редактором, напечатал
в своем
журнале.
Этот сотрудник сыграл
в истории моего редакторства довольно видную роль и для
журнала довольно злополучную, хотя и непреднамеренно. Он вскоре
стал у меня печатать свой роман"Некуда", который всего более повредил
журналу в глазах радикально настроенной журналистики и молодой публики.
С замыслом большого романа, названного им"Некуда", он
стал меня знакомить и любил подробно рассказывать содержание отдельных глав. Я видел, что это будет широкая картина тогдашней"смуты", куда должна была войти и провинциальная жизнь, и Петербург радикальной молодежи, и даже польское восстание. Программа была для молодого редактора, искавшего интересных вкладов
в свой
журнал, очень заманчива.
С тех пор Лейкин, сколько помню, долго не приносил нам ничего. Но эта первая его вещь, напечатанная
в большом
журнале, дала ему сразу ход, и он превратился
в присяжного юмориста из купеческого быта
в органах мелкой прессы, которая тогда только начала складываться
в то, чем она
стала позднее.
Не желая повторяться, я остановлюсь здесь на том, как Урусов, именно
в"Библиотеке"и у меня
в редакционной квартире, вошел
в жизнь писательского мира и
стал смотреть на себя как на литератора, развил
в себе любовь к театру, изящной словесности и искусству вообще, которую без участия
в журнале он мог бы и растратить гораздо раньше.
В журнале он еще не пробовал себя как беллетрист, а писал
статьи и фельетоны очень бойким и изящным языком.
И
журналы в первую голову пострадали от перемены ветра сверху.
Журнал Достоевского был запрещен за весьма невинную
статью Н.Н.Страхова о польском вопросе, а"Современник"и"Русское слово" — вообще за направление.
Когда мои денежные тиски по
журналу стали лишать меня возможности работать — как беллетриста, я на шесть недель зимой
в конце 1863 года уехал
в Нижний и гостил там у сестры моей.
Определенного, хотя бы и маленького, заработка я себе не обеспечил никакой постоянной работой
в журналах и газетах. Редакторство"Библиотеки"поставило меня
в двойственный свет
в тогдашних более радикальных кружках, и мне трудно было рассчитывать на помещение
статей или даже беллетристики
в радикальных органах. Да вдобавок тогда на
журналы пошло гонение; а с газетным миром у меня не было еще тогда никаких личных связей.
В Петербурге (особенно если б
журнал пошел бойко и
стал давать доход) я решительно не нашел бы досугов для такого дальнейшего"самообразования", другими словами для возведения целого здания своего мыслительного и социально-этического credo.
Так я обставил свой заработок
в ожидании того, что буду писать как беллетрист и автор более крупных журнальных
статей. Но прямых связей с тогдашними петербургскими толстыми
журналами у меня еще не было.
Но случилось так, что
в Петербурге
стал выходить новый толстый
журнал"Всемирный труд".
К 1868 году Вырубов и Литтре
стали издавать
журнал"La Philosophic Positive". Я усердно посещал вечера Вырубова, куда Литтре являлся всегда аккуратнейшим образом к девяти часам и к одиннадцати, выпив чашку чаю, брался за свой высокий цилиндр и уходил всегда одинаково одетый
в длинноватый сюртук, при белом галстуке.
И вот, когда мне пришлось, говоря о русской молодежи 60-х годов, привести собственные слова из
статьи моей
в"Библиотеке"""День"о молодом поколении"(где я выступал против Ивана Аксакова), я, работая
в читальне Британского музея, затребовал тот
журнал, где напечатана
статья, и на мою фамилию Боборыкин, с инициалами П.Д., нашел
в рукописном тогда каталоге перечень всего, что я напечатал
в"Библиотеке".
Благодарил он меня за то, что и как я говорил о нем
в моей
статье"Phenomenes du drame moderne". Книжка
журнала, где появилась
статья моя, уже вышла тем временем. От Вырубова я уже знал, что с Дюма приятельски знаком проф. Robin, один из столпов тогдашнего кружка позитивистов. Он, вероятно, и дал ему книжку
журнала с моей
статьей.
Его,
стало быть, не смутило то, что у него же
в журнале так"прошлись"насчет"Жертвы вечерней".
И вот
в"Отечественных записках", вскоре после моего возвращения
в Петербург, появилась моя
статья о варшавской драматической труппе — первая по времени появления, написанная русским
в таком сочувственном тоне, да еще
в большом и тогда самом распространенном
журнале.
Некрасов, видимо, желал привязать меня к
журналу, и, так как я предложил ему писать и
статьи, особенно по иностранной литературе, он мне назначил сверх гонорара и ежемесячное скромное содержание. А за роман я еще из-за границы согласился на весьма умеренный гонорар
в 60 рублей за печатный лист, то есть
в пять раз меньше той платы, какую я получаю как беллетрист уже около десяти лет.
Личных отношений у нас с ним почти что не установилось никаких.
В памяти моей не сохранилось даже ни одного разговора со мною как с молодым писателем, который
стал постоянным сотрудником
журнала, где он играл уже первую роль.
В Ткачеве уже и тогда назревал русский якобинец на подкладке социализма, но еще не марксизма. И его темперамент взял настолько вверх, что он вскоре должен был бежать за границу, где и сделался вожаком целой группы русских революционеров, издавал
журнал, предавался самой махровой пропаганде… и кончил убежищем для умалишенных
в Париже, где и умер
в половине 80-х годов. Про него говорили, что он
стал неумеренно предаваться винным возлияниям. Это, быть может, и ускорило разложение его духовной личности.
В 60-х годах этот
журнал, после ловкого редакторства Сенковского, которого безуспешно заменили Дружинин и Писемский, был совершенно заслонен"Отечественными Записками"и"Современником"и
стал неудержимо падать, разорив Боборыкина и обременив его на многие годы крупными долгами, требовавшими от него особого напряжения трудовой силы.