Неточные совпадения
Нас рано стали возить в театр. Тогда все почти дома в городе были абонированы. В театре зимой сидели в шубах и салопах, дамы в капорах. Впечатления сцены в
том, кому суждено быть писателем, — самые трепетные и сложные. Они влекут к
тому, что впоследствии развернется
перед тобою
как бесконечная область творчества; они обогащают душу мальчика все новыми и новыми эмоциями. Для болезненно-нервных детей это вредно; но для более нормальных это — великое бродило развития.
Пушкин, отправляясь в Болдино (в моем, Лукояновском уезде), живал в Нижнем, но это было еще до моего рождения. Дядя П.П.Григорьев любил
передавать мне разговор Пушкина с тогдашней губернаторшей, Бутурлиной, мужем которой, Михаилом Петровичем, меня всегда дразнили и пугали, когда он приезжал к нам с визитом. А дразнили
тем, что я был ребенком такой же «курносый»,
как и он.
Никогда еще
перед тем я не испытывал
того особенного восхищения,
какое дает общий лад игры, где
перед вами сама жизнь.
До сих пор я могу еще представить себе:
как он сидит и читает письмо в первом акте,
как дрожит
перед пьяным Хлестаковым,
как указывает квартальным на бумажку посредине гостиной,
как наскакивает на квартального с подавленным криком: «Не по чину берешь!» Друг и единомышленник Гоголя сказывался и в
том,
как он произносил имя квартального Держиморды.
Люди генерации моего дяди видали его несколько раньше в этой роли и любили распространяться о
том,
как он заразительно и долго хохочет
перед Жевакиным. На меня этот смех не подействовал тогда так заразительно, и мне даже
как бы неприятно было, что я не нашел в Кочкареве
того самого Михаила Семеновича, который выступал в городничем и Фамусове.
Улыбышев
как раз
перед нашим поступлением в Казань писал свой критический этюд о Бетховене (где оценивал его,
как безусловный поклонник Моцарта,
то есть по-старинному), а для этого он прослушивал у себя на дому симфонии Бетховена, которые исполняли ему театральные музыканты.
Из Нижнего в Москву дорога была мне уже хорошо известна после первой моей поездки в Москву на Масленице 1853 года, а не дальше
как за четыре месяца
перед тем я пролетел, на перекладных отправляясь к отцу, в Тамбовскую губернию, на Москву и Рязань.
В Казани,
как я говорил выше, замечалось такое же равнодушие и в среде студенчества. Не больше было одушевления и в дворянском обществе. Петербург,
как столица,
как центр национального самосознания, поражал меня и тут, в зале Большого театра, и во всю неделю, проведенную нами
перед отъездом в Дерпт, невозмутимостью своей обычной сутолоки, без малейшего признака в чем бы
то ни было
того трагического момента,
какой переживало отечество.
Тут я останавливаюсь и должен опять (
как делал для Нижнего и Казани) оговориться
перед читателями романа"В путь-дорогу", а в
то же время и
перед самим собою.
Я затруднился бы
передать стенографически
те выражения,
какие соскакивали с губ Зинина. Некоторые были совершенно нецензурные.
Но мне делалось как-то жутко и
как бы совестно
перед самим собою —
как же это я, после семилетнего пребывания в двух университетах (Казани и Дерпте), после
того как сравнительно с своими сверстниками отличался интересом к серьезным занятиям (для чего и перешел в Дерпт), после
того как изучал специально химию, переводил научные сочинения и даже составлял сам учебник, а на медицинский факультет перешел из чистой любознательности, и вдруг останусь «не кончившим курса», без всякого звания и всяких «прав»?
Еще не стариком застал я в труппе и Леонидова, каратыгинского"выученика", которого видел в Москве в 1853 году в"Русской свадьбе". Он оставался все таким же"трагиком"и
перед тем, что называется,"осрамился"в роли Отелло. П.И.Вейнберг, переводчик, ставил его сам и часто представлял мне в лицах —
как играл Леонидов и что он выделывал в последнем акте.
Младший — Николай, перешедший также из Казани, увлекался разными веяниями, а также и разными предметами научных занятий. Он из математика превратился в юриста и скоро сделался вожаком, оратором на вечеринках и сборищах.
Та зима
как раз и шла
перед взрывом беспорядков к сентябрю 1861 года.
И
тот дерптский экзамен был неизмеримо серьезнее, почти
как магистерский, и в другой форме, не школьнически
перед столом экзаменатора, стоя — студенты в мундире, — а сидя, в виде
как бы продолжительной беседы.
Голос этой девушки — мягкий, вибрирующий, с довольно большим регистром — звучал вплоть до низких нот медиума, прямо хватал за сердце даже и не в сильных сценах; а когда началась драма и душа"ребенка"омрачилась налетевшей на нее бурей — я забыл совсем, что я автор и что мне надо"следить"за игрой моей будущей исполнительницы. Я жил с Верочкой и в последнем акте был растроган,
как никогда
перед тем не приводилось в театральной зале.
Когда Чернышевский появился на эстраде, его внешность мне не понравилась. Я
перед тем нигде его не встречал и не видал его портрета. Он тогда брился, носил волосы «a la moujik» (есть такие его карточки) и казался неопределенных лет; одет был не так,
как обыкновенно одеваются на литературных вечерах, не во фраке, а в пиджаке и в цветном галстуке.
И вот случился инцидент, где я
как раз рисковал повредить себе в глазах
той публики,
какую я всегда имел в виду, и
перед персоналом своих собратов.
Но все это не могло поколебать
той самооценки,
какой он неизменно держался, и в самые тяжелые для него годы. Реванш свой он получил только
перед смертью, когда реформа императорских театров при директоре И.А.Всеволожском выдвинула на первый план самых заслуженных драматургов — его и Потехина, а при восстановлении самостоятельной дирекции в Москве Островский взял на себя художественное заведование московским Малым театром.
Таким полутолстовцем он и должен был кончить… и старцем восьмидесяти лет от роду, таким же неистовым,
как и сорок лет
перед тем.
Подробности этой казни
передавал нам в редакции"Библиотеки"не кто иной
как Буренин, тогдашний мой сотрудник. Он видел,
как Чернышевский был взведен на эшафот,
как над ним переломили шпагу в знак лишения прав, и он несколько минут был привязан. Буренин подметил, что
тот сенатский секретарь, который читал его долгий приговор, постоянно произносил его фамилию"Чернышовский"вместо"Чернышевский".
Он был из петербургских лицеистов, где
перед тем кончил курс; но по родству — москвич, из дворянского старого общества, а
как помещик — тамбовец.
Вырубов не был до
того знаком с Герценом. Он по приезде в Женеву послал ему свой перевод одной брошюры Литтре. Завязалось знакомство. Герцен стал звать его к себе. Он там несколько раз обедал и
передавал потом нам — мне и москвичу-ботанику — разговоры,
какие происходили за этими трапезами, где А. И. поражал и его своим остроумием.
Рядом с Вертело, к кому я, по старой памяти экс-студента химии, также захаживал, стояла такая сила,
как Клод-Бернар, создатель новой физиологии,
тот самый, кому позднее, при Третьей республике, поставили бронзовую статую
перед главным входом во двор College de France, на площадке, окруженной деревьями, по rue des Ecoles.
Историк Бисли — из них всех — ставил Дж. Элиота особенно высоко. И он и Крэкрофт говорили мне на эту
тему —
как их кружок был обязан Дж. — Ст. Миллю своим умственным возрождением и
как они, еще незадолго
перед тем, должны были отстаивать свое свободомыслие от закорузлой британской ортодоксальности. И Дж. Элиот много помогла им своим пониманием и сочувствием.
Быстрый успех в Лондоне лет пятнадцать
перед тем он имел сразу, явившись Гамлетом в такой гримировке и в таком костюме,
каких никто еще не пускал в ход на лондонских сценах.
Водил он приятельство со своим товарищем по Парижской консерватории певцом Гассье, который незадолго
перед тем пропел целый оперный сезон в Москве, когда там была еще императорская Итальянская опера. Этот южанин, живший в гражданском браке с красивой англичанкой, отличался большим добродушием и с юмором рассказывал мне о своих успехах в Москве, передразнивая,
как московские студенты из райка выкрикивали его имя с русским произношением.
В наружности и тоне Тургенева я не нашел разницы с
тем впечатлением,
какое вынес четыре года
перед тем, когда был у него, в Hotel de France, в первый раз в Петербурге.
Та же крупная фигура, еще бодрая и прямая,
та же преждевременная серебристая седина,
та же элегантность домашнего костюма.
Все, что удавалось до
того и читать и слышать о старой столице Австрии, относилось больше к ее бытовой жизни. Всякий из нас повторял, что этот веселый, привольный город — город вальсов, когда-то Лайнера и старика Штрауса, а теперь его сына Иоганна, которого мне уже лично приводилось видеть и слышать не только в Павловске, но и в Лондоне,
как раз
перед моим отъездом оттуда, в августе 1868 года.
Я уже упомянул вскользь о
том,
как он
перед приездом моим из Лондона заходил ко мне и оставил карточку, на которой написал несколько очень любезных строк, приглашая к себе, когда я вернусь в Париж, И в приписке стояло, что"Madame Dumas — une compatriote".
Публика невзвиделась,
как бык (кажется, по числу четвертый или пятый) вздернул заслуженного тореро, или spada (
как он также называется), и
тот хлопнулся оземь; его унесли и должны были отнять у него ногу, а через несколько недель (
перед нашим отъездом из Мадрида) ему давали серенаду по случаю его выздоровления.
Произношение мне далось очень легко, и когда мы попали в Севилью, в редакцию журнала"Andalusie",
то нам произвели экзамен по части"прононса"и поставили мне высшую отметку и не хотели верить, что я всего полтора месяца жил
перед тем в Мадриде. Нам, русским, ничего не стоит произносить хорошо звук"хоты",
то есть нашхер,а французу он никогда
как следует не дается.
Альбисбрунн и молодую компанию Цюриха я оставил не без сожаления и
перед возвращением в Париж на осенний сезон, побывал на конгрессе вроде
того,
как был в предыдущем году в Берне.
В самом начале театрального сезона 1869–1870 года в"Водевиле"дебютировала молодая артистка, по газетным слухам — русская, если не грузинская княжна, готовившая себя к сцене в Париже. Она взяла себе псевдоним"Дельнор". Я с ней нигде
перед тем не встречался, и
перед тем,
как идти смотреть ее в новой пьесе"Дагмар", я был скорее неприязненно настроен против этой русской барышни и ее решимости выступить сразу в новой пьесе и в заглавной роли в одном из лучших жанровых театров Парижа.
В Петербурге в 60-е года мне не привелось с ним лично познакомиться. Я
как редактор не обращался к нему с просьбою о сотрудничестве. Тогда он надолго замолк, и
перед тем только его"Веловодова"(эпизод из"Обрыва") появился в"Современнике". Кажется, я видал его на Невском, но его наружность осталась у меня в памяти больше по портретам, особенно из известной тогда коллекции литографий Мюнстера.
При Гамбетте же, в качестве его директора департамента
как министра внутренних дел состоял его приятель Лорье, из французских евреев, известный адвокат, про жену которого и в Type поговаривали, что она"дама сердца"диктатора. Это могла быть и сплетня, но и младшие чиновники рассказывали при мне много про эту даму и, между прочим,
то,
как она незадолго
перед тем шла через все залы и громко возглашала...
Рошфора, попавшего также в вожаки Коммуны, тут не судили. Он был приговорен к ссылке в Новую Каледонию, откуда и бежал впоследствии. Во время войны он
перед тем,
как попасть во временное правительство после переворота 4 сентября, жил
как эмигрант в Брюсселе, где я с ним тогда и познакомился, только теперь точно не могу сказать — в
ту ли осень или несколько раньше.
Нашел я ее в небольшой, изящно обставленной квартире, где-то далеко, отрекомендовался ей
как друг театра и большой ее почитатель, отсоветовал ей брать для первого появления
перед петербургской публикой роль Адриенны Лекуврер, которую она, может, играла (я этого не помню), но, во всяком случае, не в ней так выдвинулась в «Gymnase» в каких-нибудь два-три сезона, и после такой актрисы,
как уже тогда покойная Дескле, которую в Брюсселе открыл все
тот же Дюма.
Перед тем,
как покинуть Париж, она потеряла мать, и эта кончина поразила ее так, что она едва пережила этот удар.
Он тогда делался уже любимцем молодежи, но
как критики ни он, ни Скабичевский не имели такого обаяния на молодую публику,
как 10–12 лет
перед тем Добролюбов и Писарев.
О Бакунине я и раньше слыхал часто и помногу от разных посетителей Герценовой гостиной в Лондоне, в
том числе от А.Ф.Писемского, который прекрасно
передавал его тон и даже интонации его зычного,
как бы протодьяконского голоса (хотя он и ничего общего с духовным званием не имел, а был и остался характерным российским дворянином, тверским экс-помещиком и московским интеллигентом 30-х годов).
Я дал ему перевести
как можно скорее только что вышедшую тогда брошюру Дж. Ст. Милля"Об утилитаризме". Мой юный сотрудник перевел ее в два дня, и когда я послал ему гонорар с секретарем редакции,
тот передал мне, что его самого он не застал, а гонорар
передал его матери, которая, провожая его, сказала...
Немало был я изумлен, когда года через два в Петербурге (в начале 70-х годов) встретился в театре с одной из этих дам,"лопавших"груши, которая оказалась супругой какого-то не
то предводителя дворянства, не
то председателя земской управы. Эта короста со многих слетела, и все эти Соньки, Машки, Варьки сделались, вероятно, мирными обывательницами. Они приучились выть по-волчьи в эмигрантских кружках, желая выслужиться
перед своим"властителем дум",
как вот такой Н.Утин.
Неточные совпадения
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А
перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, //
Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в
то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И
перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь
то туфлю,
то журнал.
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит // И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы //
Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи // И рвы отеческой земли.
Но в продолжение
того,
как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и
перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно
какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
— Такой приказ, так уж, видно, следует, — сказал швейцар и прибавил к
тому слово: «да». После чего стал
перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя
того ласкового вида, с
каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»