Неточные совпадения
И какая, спрошу я, будет сладость для публики
находить в воспоминаниях старого писателя все один и
тот же «камертон», одно и
то же окрашивание нравов, событий, людей и их произведений?
Штабс-капитан у нас Авдеев:
Он счастие
нашел в усах,
Огонь похитил Прометеев
И разразился в остротах.
Когда усы путейцам дали,
То Нижний весь затрепетал.
Усы чем больше подрастали,
Авдеев больше всех пленял.
Люди генерации моего дяди видали его несколько раньше в этой роли и любили распространяться о
том, как он заразительно и долго хохочет перед Жевакиным. На меня этот смех не подействовал тогда так заразительно, и мне даже как бы неприятно было, что я не
нашел в Кочкареве
того самого Михаила Семеновича, который выступал в городничем и Фамусове.
Такого именно податливого на слезы старика я
нашел в нем в
ту зиму, когда с ним лично познакомился на репетиции моей драмы «Ребенок», когда мы сидели в креслах рядом и смотрели на игру воспитанницы Позняковой, которую выпустил Самарин в моей пьесе, взятой им на свой бенефис.
Чего-нибудь особенно столичного я не
находил. Это был
тот же почти тон, как и в Нижнем, только побойчее, особенно у молодых женщин и барышень. Разумеется, я обегал вопросов: учусь я или уже служу? Особого стеснения от
того, что я из провинции, я не чувствовал. Я попадал в такие же дома-особняки, с дворовой прислугой, с такими же обедами и вечерами. Слышались такие же толки. И моды соблюдались
те же.
В моей тетке (со стороны матери) я
находил всегда чуткую душу, необычайно добрую, развитую, начитанную, с трогательной любовью к своей больной сестре, моей матери, и к брату Николаю, особенно с
той минуты, как он был сослан в Сибирь по делу Петрашевского.
Поступив на «камеральный» разряд, я стал ходить на одни и
те же лекции с юристами первого курса в общие аудитории; а на специально камеральные лекции, по естественным наукам, — в аудитории, где помещались музеи, и в лабораторию, которая до сих пор еще в
том же надворном здании, весьма запущенном, как и весь университет, судя по
тому, как я
нашел его здания летом 1882 года, почти тридцать лет спустя.
Мне как нижегородцу курьезно было
найти в первой драматической актрисе — нашу „Сашеньку Стрелкову“, меньшую сестру „Ханеи“. Она росла за кулисами, вряд ли где-нибудь и чему-нибудь училась, кроме русской грамоты, и когда стала подрастать,
то ее выпускали в дивертисменте танцевать качучу, а мы, гимназистами, всегда подтрунивали над ее толстыми ногами, бесцеремонно называя их (за глаза) „бревнами“.
Этому нечего удивляться и теперь, судя по
тому, что я
находил в конце 90-х годов в таких университетских городах, как Харьков, Одесса и Киев.
Он
нашел мой план хорошим и не выказал никакой обидчивости за
то, что я менял его на дерптскую знаменитость Карла Шмидта, которого он, по репутации, конечно, знал.
В
ту зиму уже началась Крымская война. И в Нижнем к весне собрано было ополчение. Летом я
нашел больше толков о войне; общество несколько живее относилось и к местным ополченцам. Дед мой командовал ополчением 1812 года и теперь ездил за город смотреть на ученье и оживлялся в разговорах. Но раньше, зимой. Нижний продолжал играть в карты, давать обеды, плясать, закармливать и запаивать
тех офицеров, которые попадали проездом, отправляясь „под Севастополь“ и „из-под Севастополя“.
Когда они сделались"vogelfrei"(т. е. лишенными покровительства корпорационных законов), были посажены немцами на"Verruf" —
те же самые бурши, к которым присоединились несколько"диких"(Wilde), в
том числе и я, зажили гораздо осмысленнее, и в их же среде я мог
найти весьма сочувственный отклик на мои опыты писательства.
И в Казани и в Дерпте состоял при мне все
тот же крепостной служитель, Михаил Мемнонов, который в Дерпте
находил свою материальную жизнь лучше, чем мы, его господа, ходил кормиться к русскому портному по фамилии Петух и ел куда вкуснее и свежее, чем мы.
Во-первых, я
нашел там в зиму 1855–1856 года целый гвардейский уланский полк,
тот самый, где тогда еще служил Фет-Шеншин в обер-офицерских чинах.
Всякий остзеец из Риги, Митавы, Ревеля, а
тем более из мелких городов Прибалтийского края,
находил в Дерпте все, к чему он привык, и ему жизнь в Дерпте должна была нравиться еще и по
тому оттенку, какой придавала ей университетская молодежь.
А в Дерпте на медицинском факультете я
нашел таких ученых, как Биддер, сотрудник моего Шмидта, один из создателей животной физиологии питания, как прекрасный акушер Вальтер, терапевт Эрдман, хирурги Адельман и Эттинген и другие. В клиниках пахло новыми течениями в медицине, читали специальные курсы (privatissima) по разным отделам теории и практики. А в
то же время в Казани не умели еще порядочно обходиться с плессиметром и никто не читал лекций о «выстукивании» и «выслушивании» грудной полости.
И
та, даже крайняя специализация, какую я
нашел на физико-математическом факультете, существовала и у словесников и у юристов. Значилось несколько разрядов; кончали курс и"экономистами", и"дипломатами", и даже специально по статистике и географии.
Когда я стал бывать у него и был приглашаем на обеды и вечера"генеральши", я
нашел в их квартире обстановку чисто тамбовскую (их деревня и была в
той губернии) с своей крепостной прислугой, ключницей, поваром, горничными.
Академик Зинин заинтересовал меня в
те визиты, какие я ему делал. Я
нашел в нем отъявленного противника самостоятельного развития физиологической химии, как раз специальности моего дерптского учителя Карла Шмидта.
Через год после продажи перевода"Химии"Лемана я задумал обширное руководство по животно-физиологической химии — в трех частях, и первую часть вполне обработал и хотел
найти издателя в Москве. Поручил я первые"ходы"3-чу, который отнес рукопись к знаменитому доктору Кетчеру, экс-другу Герцена и переводчику Шекспира. Он в
то время заведовал только что народившимся книгоиздательством фирмы"Солдатенков и Щепкин".
Мое юношеское любовное увлечение оставалось в неопределенном status quo. Ему сочувствовала мать
той еще очень молодой девушки, но от отца все скрывали. Семейство это уехало за границу. Мы нередко переписывались с согласия матери; но ничто еще не было выяснено. Два-три года мне нужно было иметь перед собою, чтобы стать на ноги,
найти заработок и какое-нибудь"положение". Даже и тогда дело не обошлось бы без борьбы с отцом этой девушки, которой тогда шел всего еще шестнадцатый год.
То же чувство
находили вы и в Москве, в кружке бывших приятелей Герцена, особенно в Кетчере.
Она жила с своей старшей сестрой, танцовщицей Марьей Александровной, у Владимирской церкви, в доме барона Фредерикса. Я
нашел ее такой обаятельной, как и на сцене, и мое авторское чувство не мог не ласкать
тот искренний интерес, с каким она отнеслась к моей пьесе. Ей сильно хотелось сыграть роль Верочки еще в
тот же сезон, но с цензурой разговоры были долгие.
Нравы закулисного мира я специально не изучал. В лице тогдашней первой актрисы Ф.А.Снетковой я
нашел питомицу Театрального училища, вроде институтки. Она вела самую тихую жизнь и довольствовалась кружком знакомых ее сестры, кроме
тех молодых людей (в особенности гвардейцев, братьев Х-х), которые высиживали в ее гостиной по нескольку часов, молчали, курили и"созерцали"ее.
В кабинете Федорова увидал я Николая Потехина (уже автора комедии"Дока на доку
нашел") чуть ли не на другой день после дебюта П.Васильева в Подхалюзине. Мой молодой собрат (мы с ним были, вероятно, ровесники) горячо восхищался Васильевым, и в тоне его чувствовалось
то, что и он"повит"московскими традициями.
И тогда же до обеда я попал в мой студенческий кружок, в квартиру, где жил Михаэлис с товарищем. Там же
нашел я и М.Л. Михайлова за чаем. Они только что читали вслух текст манифеста и потом все начали его разбирать по косточкам. Никого он не удовлетворял. Все
находили его фразеологию напыщенной и уродливой — весь его семинарский"штиль"митрополита Филарета. Ждали совсем не
того, не только по форме, но и по существу.
Впоследствии, когда я после смерти А.И.Герцена и знакомства с ним в Париже (в зиму 1868–1870 года) стал сходиться с Кавелиным, я
находил между ними обоими сходство — не по чертам лица, а по всему облику, фигуре, манерам, а главное, голосу и языку истых москвичей и одной и
той же почти эпохи.
"Однодворец"после переделки, вырванной у меня цензурой Третьего отделения,
нашел себе сейчас же такое помещение, о каком я и не мечтал! Самая крупная молодая сила Александрийского театра — Павел Васильев — обратился ко мне. Ему понравилась и вся комедия, и роль гарнизонного офицера, которую он должен был создать в ней. Старика отца,
то есть самого"Однодворца", он предложил Самойлову, роль старухи, жены его, — Линской, с которой я (как и с Самойловым) лично еще не был до
того знаком.
Как бы"зачарованный"этим нежданным впечатлением, я
нашел и в Малом театре
то, чего в Петербурге (за исключением игры Васильева и Линской) ни минуты не испытывал: совсем другое отношение и к автору, и к его пьесе, прекрасный бытовой тон, гораздо больше ладу и товарищеского настроения в самой труппе.
У Писемского в зале за столом я
нашел такую сцену: на диване он в халате и — единственный раз, когда я его видел — в состоянии достаточного хмеля. Рядом, справа и слева, жена и его земляк и сотрудник"Библиотеки"Алексей Антипович Потехин, с которым я уже до
того встречался.
Мало
того, позднее Литературно-театральный комитет возвратил ему даже"Женитьбу Бальзаминова",
найдя, что это — фарс, недостойный его.
Те, кто видал Рашель,
находили, что она была по таланту выше итальянской трагической актрисы. Но Рашель играла почти исключительно в классической трагедии, а Ристори по репертуару принадлежала уже к романтической литературе и едва ли не в одной Медее изображала древнюю героиню, но и эта"Медея", как пьеса, была новейшего итальянского производства.
За одно могу ответить и теперь, по прошествии целых сорока шести лет, — что мне рецензия Антоновича не только не понравилась, но я
находил ее мелочной, придирчивой, очень дурного тона и без всякого понимания самых даровитых мест романа, без признания
того, что я сам чувствовал и тогда: до какой степени в Базарове уловлены были коренные черты русского протестанта против всякой фразы, мистики и романтики.
О моей писательской манере, о
том, что французы стали называть художественным почерком, начали говорить в рецензиях только в 80-е годы,
находя, что я стал будто бы подражать французским натуралистам, особенно Золя.
Об"успехе"первых двух частей романа я как-то мало заботился. Если и появлялись заметки в газетах,
то вряд ли особенно благоприятные."Однодворец"
нашел в печати лучший прием, а также и"Ребенок". Писемский, по-видимому, оставался доволен романом, а из писателей постарше меня помню разговор с Алексеем Потехиным, когда мы возвращались с ним откуда-то вместе. Он искренно поздравлял меня, но сделал несколько дельных замечаний.
Теперь"В путь-дорогу"в продаже не
найдешь. Экземпляры вольфовского издания или проданы, или сгорели в складах. Первое отдельное издание из"Библиотеки"в 1864 году давно разошлось. Многие мои приятели и знакомые упрекали меня за
то, что я не забочусь о новом издании… Меня смущает
то, что роман так велик: из всех моих вещей — самый обширный; в нем до 64 печатных листов.
У меня не сохранилось никаких записей, где бы я отмечал ход переговоров, где я мог бы
найти теперь
тот решающий факт, который подтолкнул меня слишком скоро к такому шагу.
У него не было литературного таланта, но некоторый темперамент и способность задевать злободневные
темы. Писал он неровно, без породистой литературности и был вообще скорее"литератор-обыватель", чем писатель, который
нашел свое настоящее призвание.
И раз выпустив из своих рук ведение дела, я уже не
нашел в себе ни уменья, ни энергии для спасения журнала. Он умер как бы скоропостижно, потому что с 1865 года, несомненно, оживился; но к маю
того же года его не стало.
В Москве же, в 1864 году, Писемский предлагал мне одну пьесу; но я
нашел ее нестоящей
того высокого гонорара, который он за нее назначил.
Того прежнего Урусова в нем я уже не
нашел. Слава, большой заработок, успех у женщин, щекотание тщеславия отвели его совсем в другую область.
Тогда,
то есть в первую половину 60-х годов, он представлял из себя молодого барича благообразной наружности и внешнего изящества, с манерами и тоном благовоспитанного рантье. Он и был им, жил при матери в собственном доме (в Почтамтской), где я у него и бывал и где впервые
нашел у него молодого морского мичмана, его родственника (это был Станюкович), вряд ли даже где числился на службе, усердно посещал театры и переделывал французские пьесы.
Наши личные отношения остались очень хорошими. Через много лет, в январе 1871 года, я его
нашел в Варшаве (через которую я проезжал тогда в первый раз) лектором русского языка в университете, все еще холостяком и все в
тех же двух комнатах"Европейской гостиницы". Он принадлежал к кружку, который группировался около П.И.Вейнберга.
У меня есть повесть"Поддели", написанная мною в Петербурге в 1871 году. Там является эпизодическое лицо одного московского холостяка. Наши общие знакомые
находили, что в нем схвачены были характерные черты душевного склада Берга, в
том числе и его культ женского пола.
Мне было не до
того, чтобы отправляться за границу с определенной программой и на долгий срок. Я жаждал только отдохнуть,"
найти самого себя","сделать передышку"и размыслить, как окончательно ликвидировать свои материальные дела.
В 1900 году во время последней Парижской выставки я захотел произвести анкету насчет всех
тех домов, где я жил в Латинском квартале в зиму 1865–1866 года, и
нашел целыми и невредимыми все, за исключением
того, где мы поселились на всю зиму с конца 1865 года. Он был тогда заново возведен и помещался в улице, которая теперь по-другому и называется. Это тотчас за музеем «Cluny». Отель называется «Lincoln», а улица — Des Matturiens St.Jacques.
Кроме Бедекера печатного, у меня оказался и живой путеводитель — А.И.Бенни, который
нашел мне комнату в
том доме, где и он квартировал, в квартале Британского музея, около самой бойкой и шумной Oxford Street.
И опять, попадая прямо оттуда в Париж, и во второй половине 90-х годов вы не могли не
находить, что он после Лондона кажется меньше и мельче, несмотря на
то что он с
тех пор (
то есть с падения империи) увеличился в числе жителей на целых полмиллиона!
И в
те годы я уже не
находил там народных головных уборов доброго старого времени, больших белых чепчиков и остальных частей костюма. Крестьянки — и старые и молодые — носили темные, плоские чепчики и одевались по-городскому, в капотцы, с платками и кофточками.
Гораздо позднее, в 80-х и 90-х годах, я имел случай видеть, как «Жертва вечерняя»
находила достодолжную оценку у самых избранных читателей, в
том числе у моих собратов-беллетристов в поколениях моложе нашего.