Неточные совпадения
Подрастая, каждый из нас останавливался на праве помещика владеть душой
и телом крепостных. Протестов против такого
порядка вещей мы не слыхали от взрослых, а недовольство
и мечты о «вольной» замечали всего больше среди дворовых. Но, повторяю, отношение к крестьянству как к особому сословию
и к деревенской жизни вынесли мы отнюдь не презирающее или унизительно-жалостливое, а почтительное
и заинтересованное в самом лучшемсмысле.
И она
и мать моя хоть
и выросли на рабовладельческих
порядках, но никогда их не оправдывали.
Но то, что мы тогда видели на деревенском «
порядке»
и в полях, не гнело
и не сокрушало так, как может гнесть
и сокрушать теперь. Народ жил исправно, о голоде
и нищенстве кругом не было слышно. Его не учили, не было ни школы, ни фельдшера, но одичалости, распутства, пропойства — ни малейшего. Барщина, конечно, но барщина — как
и мы понимали — не «чересчурная». У всех хорошо обстроенные дворы, о «безлошадниках»
и подумать было нельзя. Кабака ни одного верст на десять кругом.
Гнет правительственных
порядков, крепостного права
и домашних строгостей скорее помогал нарождению в нас освободительных чувств
и настроений.
О педелях никто не имел
и понятия, разве по рассказам о дерптских
порядках, откуда их, в другие времена,
и заимствовали.
Управлялся он городской дирекцией. Это отзывалось уже новыми
порядками. Общий строй игры
и постановки пьес для губернского города — совсем не плохие, никак не хуже (по тогдашнему времени), чем, например, частные театры Петербурга
и Москвы
и в конце XIX века, прикидывая их к уровню образцовых сцен, за исключением, конечно, Художественного театра.
Причину нельзя искать только в том, что с новым царствованием пришли
и новые
порядки.
И при самом суровом гнете могут крыться в массе вольнолюбивые стремления, которые только ждут случая, чтобы прорваться наружу.
Я уже говорил, что полицейский режим инспекции ограничивался внешним
порядком и чиноначалием.
О Дерпте, тамошних профессорах
и студентской жизни мы знали немного. Кое-какие случайные рассказы
и то, что осталось в памяти из повести графа Соллогуба „Аптекарша“. Смутно мы знали, что там совсем другие
порядки, что существуют корпорации, что ученье идет не так, как в Казани
и других русских университетских городах. Но
и только.
Покидали мы Казань уже на девятом месяце нового царствования. В
порядках еще не чувствовалось тогда перемены. Новых освободительных веяний еще не носилось в воздухе. Когда я выправлял из правления свидетельство для перехода в Дерпт, ректором был ориенталист Ковалевский, поляк, очень порядочный человек. Но инспектор, все то же животное в ермолке, аттестовал меня только четверкой в поведении,
и совершенно несправедливо.
Мы принимали присягу после 19 февраля. Смерть Николая никого из нас не огорчила, но
и никакого ликования я что-то не припомню. Надежд на новые
порядки тоже не являлось
и тогда, когда мы вернулись с вакаций.
И в наших мечтах о Дерпте нас манили не более свободная в политическом смысле жизнь, даже не буршикозные вольности, а возможность учиться не как школьникам, а как настоящим питомцам науки.
Тамбовские урочища, тамошняя помещичья
и крестьянская жизнь навеяли комедию „Однодворец“
и большую часть деревенских картин
и подробностей в повествовательных вещах, в особенности в повести „В усадьбе
и на
порядке“.
В идею моего перехода в Дерпт потребность свободы входила несомненно, но свободы главным образом"академической"(по немецкому термину). Я хотел серьезно учиться, не школьнически, не на моем двойственном, как бы дилетантском, камеральном разряде. Это привлекало меня больше всего. А затем
и желание вкусить другой, чисто студенческой жизни с ее традиционными дозволенными вольностями, в тех «Ливонских Афинах», где
порядки напоминали уже Германию.
Довольно даже странно выходило, что в отпрыске дворянского рода в самый разгар николаевских
порядков и нравов на студенческой скамье
и даже на гимназической оказалось так мало склонности к"государственному пирогу", так же мало, как
и к военной карьере, то есть ровно никакой.
В подведении этих дерптских итогов я уже забежал вперед. Держаться хронологического
порядка повело бы к лишним подробностям, было бы очень пестро, пришлось бы
и разбрасываться. Лучше будет разделить то, о чем стоит вспомнить, на несколько крупных пунктов.
Чтобы наглядно убедиться в громадной разнице"академических"(выражаясь
и по-дерптски)
порядков в Казани
и Дерпте, стоит перечесть в моем романе описание экзаменов там
и тут.
Тогда, в начале 60-х годов, по соседству с ним на углу Екатерингофского проспекта помещалась управа благочиния, одно имя которой пахло еще николаевскими
порядками. При ней значился
и адресный стол.
Порядки на Александрийском театре"держались"за два рычага — разовая плата
и система бенефисов.
Эти
порядки — не без участия наших протестов — рухнули в 1882 году; а ведь для нашего брата, начинающего драматурга,
и то
и другое было выгодно.
С ним мы познакомились по"Библиотеке для чтения", куда он что-то приносил
и, сколько помню, печатался там. Он мне понравился как очень приятный собеседник, с юмором, с любовью к литературе, с искренними протестами против тогдашних"
порядков". Добродушно говорил он мне о своей неудачной влюбленности в Ф.А.Снеткову, которой в труппе два соперника делали предложение,
и она ни за одного из них не пошла: Самойлов
и Бурдин.
Поля, лес, быт мужиков, сельскохозяйственные
порядки — все это
и писателя могло в известной степени привлекать; но всему помехой было положение владельца, барина,"вотчинника".
Этого не сделали ни славянофилы, по-тогдашнему распинавшиеся за народ (ни Самарин, ни Аксаковы, ни Киреевские, ни Кошелевы), ни
И.С.Тургенев, ни М.Е.Салтыков, жестокий обличитель тогдашних
порядков, ни даже К.Д.Кавелин, так много ратовавший за общину
и поднятие крестьянского люда во всех смыслах.
Первая моя экскурсия в деревню летом 1861 года длилась всего около двух месяцев; но для будущего бытописателя-беллетриста она не прошла даром. Все это время я каждый день должен был предаваться наблюдениям
и природы,
и хозяйственных
порядков,
и крестьянского"мира",
и народного быта вообще,
и приказчиков,
и соседей,
и местных властей вроде тех, кто вводил меня во владение.
Так
и я стал обходить их по
порядку.
Толпа решила — идти,
и вся она прямо со двора двинулась в
порядке через Дворцовый мост по Невскому.
Обстановка самая заурядная, в старых декорациях, с старой бутафорией. Из-за всякого костюма выходила переписка с конторой, что
и до сих пор еще не вывелось на казенных сценах. Чиновничьи
порядки царили безусловно. На прессу по отделу театра надет был специальный намордник в виде особой цензуры при ведомстве императорского двора.
Тогда Москва имела отдельную, самостоятельную дирекцию, на одинаковом положении с Петербургом. Но общие
порядки были все такие же, только в Москве драматическая труппа сложилась гораздо удачнее; был еще жив М.С.Щепкин, а с репертуаром Островского явилась целая группа талантливых бытовых исполнителей.
И чиновнический гнет чувствовался гораздо меньше.
Но вот что тогда наполняло молодежь всякую —
и ту, из которой вышли первые революционеры,
и ту, кто не предавался подпольной пропаганде, а только учился, устраивал себе жизнь, воевал со старыми
порядками и дореформенными нравами, — это страстная потребность вырабатывать себе свою мораль, жить по своим новым нравственным
и общественным правилам
и запросам.
Его либерализм
и к тому времени уже сильно позапылился. По цензурному ведомству
порядки все-таки в общем оставались старые или с некоторыми поблажками, при полном отсутствии какой-либо ясной
и честной программы.
В"Библиотеку"он явился после своей первой поездки за границу
и много рассказывал про Париж,
порядки Второй империи
и тогдашний полицейский режим. Дальше заметок
и небольших статей он у нас не пошел
и, по тогдашнему настроению, в очень либеральном тоне. Мне он тогда казался более стоящим интереса,
и по истории русской словесности у него были уже порядочные познания. Он был уже автором этюда о Веневитинове.
К 1865 году (когда"Библиотека"уже висела на волоске) хорошего романа в портфеле редакции не было.
И я уехал в Нижний писать"Земские силы". Их содержание из тогдашней провинциальной жизни показывало, что я достаточно в эти четыре года (1861–1864) видел людей
и новых
порядков.
"За границу"кинулись к 60-м годам все, кто только мог. Рухнули николаевские
порядки, когда паспорт стоил пятьсот рублей, да
и с таким неслыханным побором вас могли —
и очень! — не пустить.
Слишком уже претили ему русские
порядки, не одни только государственные, но
и общественные:
и нравы
и повадки коренной Руси —
и сословно-барской,
и чиновничьей,
и разночинской,
и крестьянской,
и нигилистической!
А с меня, точно по мановению какой-то благодетельной феи, в эти блаженные дни беганья по Парижу слетели все печальные
и тревожные итоги моей Петербургской"незадачи". Сейчас же явилось гораздо более молодое самочувствие. Любознательность, прелесть новизны, обилие впечатлений —
и все высшего
порядка — производили небывалый душевный подъем.
Оппозиция шла в печати
и литературе,
и не от одних республиканцев
и сторонников конституционных
порядков в духе либеральной монархии. Она шла
и из клерикального лагеря.
Пока вся китайщина старой Англии будет держаться: парики судей, парламентские
порядки, виселица, церковная казенщина, — нечего бояться
и социального переворота.
Прежний, строго консервативный, монархический режим, отзывавшийся временами Меттерниха, уже канул. После войны 1866 года империя Габсбургов радикально изменила свое обличье, сделалась дуалистическим государством, дала «мятежной» Венгрии права самостоятельного королевства, завела
и у себя, в Цизлейтании, конституционные
порядки. Стало быть, иностранец уже не должен был бояться, что он будет более стеснен в своей жизни, чем даже
и в Париже Второй империи.
Через несколько дней с меня моя мадридская"прострация"окончательно слетела. Я вошел в норму правильной гигиенической жизни с огромными прогулками
и с умеренной умственной работой. От политики я еще не мог отстать
и получал несколько газет, в том числе
и две испанских; но как газетный сотрудник я мог себе дать отдых, привести в
порядок мои заметки, из которых позднее сделал несколько этюдов, вернулся
и к беллетристике.
Познал я
и приятности наших железнодорожных
порядков, когда меня по дороге в Москву заставили просидеть в Орле целых восемь часов, дожидаясь поезда.
Но все это при тогдашних цензурных
порядках (хотя журнал выходил
и без цензуры) было довольно безобидно, особенно на оценку человека, привыкшего к свободе западной прессы.
Расскажу я о них не в хронологическом
порядке моего личного или заочного знакомства с ними, а по их значению для всей нелегальной России, почему
и начинаю с Герцена, хотя сошелся я с ним только в зиму 1869–1870 года в Париже.
Неточные совпадения
Ей нравится
порядок стройный // Олигархических бесед, //
И холод гордости спокойной, //
И эта смесь чинов
и лет. // Но это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный
и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он
и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить //
И уж
порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Ее тревожит сновиденье. // Не зная, как его понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна хочет отыскать. // Татьяна в оглавленье кратком // Находит азбучным
порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель //
И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о том.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги
и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. // Попы
и гости ели, пили //
И после важно разошлись, // Как будто делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный, а досель //
Порядка враг
и расточитель, //
И очень рад, что прежний путь // Переменил на что-нибудь.
Один среди своих владений, // Чтоб только время проводить, // Сперва задумал наш Евгений //
Порядок новый учредить. // В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; //
И раб судьбу благословил. // Зато в углу своем надулся, // Увидя в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, //
И в голос все решили так, // Что он опаснейший чудак.